Да что гвинейцы. Зря я потащилась за аналогиями на другой конец света. Моя бабушка, которая [жила] в Гомельской области, мамина мама, хранила коробки из-под конфет. Всё моё детство хранила. Не от каких-то там импортных, а от советских конфет, которые мы привозили из Ленинграда, из Риги. Мама говорит: когда она была маленькая, у них даже на стене висели крышки от конфетных коробок. Бабушка украшала ими избу. Я такого не застала, но коллекцию пустых коробок у бабушки в шкафу помню прекрасно. До середины девяностых долежала коллекция. Я её любила разглядывать. Что-то в ней было… щемящее, что ли? Чем-то эти коробки раздирали мне душу. А году в девяносто пятом приезжаю – нет коллекции. «Как же ты, – говорю, – бабуль, рассталась со своими красивыми коробками?» Она машет рукой только. Не хотела об этом говорить. И вот я тогда подумала: случилась инфляция счастья. Бабушкиного коробочного счастья.

Может, поэтому все остальные [свидетели] – из восьмидесятых. Это было последнее десятилетие, когда книги имели аномальную ценность, когда они ходили из рук в руки, как огромные белые раковины. Потом уже книжные потрясения обесценились. Фокус с чудо-беллетристикой себя исчерпал. Теперь нужны другие средства, вроде того же соляриса. (Так Яновская называет Домонтович, Старицкого и Гревс.) Сказки по мобильному телефону… Может, книга мне потому и попалась в четырнадцатом году, чтобы я… чтобы кто-то понял это. Если, конечно, так оно всё и есть.

Свидетель номер один

Саша [Лунин] и Шура [Домонтович] явились к нам вместе с Андрюшей [Закировым]. Андрюша не предупредил меня – в своих лучших традициях. Поставил перед фактом. Открываю дверь – он стоит с чемоданом и свитой. Лыбится: «Вот он я, бегу от ФСБ, а вот хрен знает кто из моего самолёта. Желают с тобой беседовать о советской фантастике». В самом конце лета это было. Два года назад.

[Домонтович и Лунин] на самом деле летели куда-то в Европу, не в Ригу, когда Андрюша их встретил. В Риге у них была пересадка, на которую они, естественно, не пересели. Лунин был в состоянии, похожем на маниакальное. Он меня немедленно хотел увидеть, убедиться в моём существовании. Он сказал, что прожил тридцать лет, не веря собственной памяти. Лунин ведь не знал, что был печатный экземпляр прямо у него под носом, в Сланцах. Библиотекаршу он знал, которая с [искалеченной?] ногой, а про книгу – ни фига.

В Андрюшиной терминологии, Лунин был свидетель номер один, patient zero. Помните, в распечатках Лара Михайловна [Карминова] говорит про мальчика? Что мальчик был, который вручную всё переписал? Я про этого мальчика узнала от Лунина. Павлик его, по-моему, звали. Он погиб ещё в восьмидесятые. Утонул в Крыму или где-то там во время каникул. Они с Луниным жили в Сланцах в одном подъезде. Лунин помладше был на сколько-то лет, и Павлик над ним шефствовал. Советовал ему, какие книги читать, пластинки ставил эстонской группы «Апельсин». Расширял горизонты младшего товарища.