Ещё помню смешное. Лунин рассказывал, как нашёл Коллонтай[-Домонтович] и испытал поначалу глубочайшее разочарование. Он же рассчитывал, что студенты, которые устроили представление [в книжном магазине], читали повесть про Болонью в каком-то виде. Он думал: как иначе объяснишь столько совпадений? Столетний юбилей революции, Болонья, книжный, мёртвые русские. Не Горький, конечно, с Чеховым, но тоже, можно сказать, писатели. Всё как в повести! Он думал: может, в тетрадках [Павлика] был вольный перевод с итальянского на самом деле? Из какой-нибудь старой книженции, сто лет не переиздававшейся? Тогда хоть понятно наконец, откуда Болонья! Лунин тридцать лет голову ломал, почему в литовской повести мёртвые писатели воскресают именно в Италии, а не в Каунасе хотя бы. Он говорил, в сюжете это никак не мотивировалось. Болонья – и хоть ты тресни.
Окрылённый надеждой, Лунин бросился разыскивать итальянскую девочку с кассы. Честным нефантастическим трудом, безо всякой наводки. Он заметил её в новостях на словенском ТВ. Студентов под гримом видно так себе, а кассирша-то видна хорошо. В полной версии [съёмки перформанса] в ютьюбе она чуть ли не главная героиня.
Лунин наделал скриншотов из ютьюба, стал искать по лицу. И вот находит он эту девочку. Девочка выводит его на участницу представления. Момент истины всё ближе. Лунин пишет участнице: «Вы не подскажете, каким литературным произведением вдохновлялись, готовя этот замечательный акт перформативного искусства?» Ему приходит ответ: «Не знаю ничего про ваш балаган в книжном. Я натуральная Коллонтай из тыща девятьсот семнадцатого». И Лунин вначале такой: ну ё-моё. Ну что за чушь собачья?
Вот, собственно, всё, что я про Лунина могу рассказать из вторых рук, а не из третьих. Я два раза его видела вживую. От нашего знакомства до его смерти прошла неделя. Это ведь Лунин первый моду взял бессимптомно умирать ни с того ни с сего. Сел в электричку, доехал до Юрмалы, умер на пляже. Ночью. Мне так и кажется, что Андрюша [Закиров] под него закосил…