В заголовке отсылка к Уитмену. Он утверждал, что у него шестеро детей, разбросанных по всем Соединенным Штатам. Конечно, это неправда. Но тебе это никого не напоминает?
Я постаралась изобразить безразличие. Эзра на такое не способен.
Еще как способен, воскликнула она. Он бы очень логично обосновал существование вселенной, где подобное поведение приемлемо.
Нэнси постоянно так делает. Обижает меня, а потом прикидывается, что это для моего же блага, что так она учит меня уму-разуму. С тех пор мы стараемся не говорить про Эзру – так же как про политику, – чтобы не пересечь грань.
Эзра опаздывает. Дурная была идея встречаться на Таймс-сквер. Включив телефон, вижу сообщение от Нэнси: Как романтично. Звоню Эзре, но попадаю на автоответчик, и к горлу подступает тошнота. Утром я съела ролл с сыром и яйцом. Правда, и сыр, и яйцо я из него вытрясла.
Как романтично.На Таймс-сквер пахнет горячим асфальтом и сахарной ватой. Я стою на скамейке посреди перекрестка и вглядываюсь в толпу. Вдруг какой-то парень с бритой головой хватает меня за ногу, и я от неожиданности отпинываю его руку.
Ну и манеры, говорит Эзра.
Я спрыгиваю на тротуар и обнимаю его. А я-то пыталась разглядеть в толпе твои волосы.
Он не целует меня. А объятия превращает во что-то вроде захвата за шею. Чтобы скрыть смущение, я выворачиваюсь и глажу его по лысой голове.
Ой, я думала, будет колоться. А она гладкая.
На мне черное платье, которое льнет ко мне, как мокрый шелк. Эзра вглядывается в огни автомобилей, а я жадно изучаю его лицо. До сих пор мне доводилось видеть его макушку, только когда его голова находилась у меня между ног.
Интересно, Нэнси знала, что он побрился? Вполне в ее стиле было бы мне не сказать.
На улице восемьдесят градусов, а он в кожаной куртке. Косится на свое отражение в витрине универмага, а потом резко разворачивается ко мне и говорит – отлично выглядишь.
Мы сцепляемся мизинцами, и я спрашиваю – ты нарочно скупишься на комплименты, чтобы они сильнее действовали? Или просто не любишь говорить приятное?
Кажется, эта новая информация о себе Эзру интригует. Он задумывается на несколько секунд.
А потом отвечает – наверное, и то, и другое.
В нем что-то изменилось, но я никак не могу понять, что именно. Кажется, будто я шагаю рядом с голограммой.
Смотрю, как наше отражение искажается в витринах, мимо которых мы проходим.