Рэки, отвергающая заботу: «Боялась, что никому не нужна… что, если буду звать на помощь, никто не отзовется…» – соблазнительно точный образ ребенка, барахтающегося в бунте, потому что однажды выбили почву из-под ног. Растущего с ощущением, что довериться в мире некому.
Неприятие себя и неприятие мира – два базовых греха, удерживающих каждого человека в магическом кругу искаженного детства.
Но именно то, что в «Союзе серокрылых» нет зримой, мультяшной матери, с которой можно побороться за право быть взрослым, раздвигает пространство борьбы в бесконечность.
В ту одинокую сентябрьскую ночь я рыдала над туманно-молочными образами моего детского преступления.
Осознав вдруг остро, что нелюбовь к себе – действительно грех.
Бытийный, изначальный, страшный.
Что падаю, не потому что ворон – мама, небесный покровитель, Бог – в вещем сне так трогательно «бесполезно» – «Бесполезно, но спасибо тебе», говорит ворону Ракка – удерживает меня за платье. Нет, это я сама так нацеленно и сильно стремлюсь упасть.
«Союз серокрылых» для меня – не о тайне посмертия, а тайне рождения.
Наглядная иллюстрация того, что человек рождается, чтобы начать наконец быть.
Не греться пожизненно в утробе.
И не вычеркивать себя из «сени смертной», едва «убоявшись зла», если переиначить сказанное в одном из Давидовых псалмов.
А найти свой путь из круга заботы и страха. Одинокий, самостоятельный, ни на чей больше не похожий. Который чем дольше выспрашиваешь у матери, тем дольше не двинешься с места.
Потому что и мать – вот знание, доступное, по Петрановской, только взрослому, вылупившемуся из кокона человеку – такая же твоя, серокрылая и пленная сестра.
Человек, а не Бог спасающий.
Зеркальные Ракка и Рэки вытягивают друг друга из плена отчаяния.
Но в решающем акте спасения забота должна обратиться своей противоположностью.
«Спасти Рэки – значит разлучиться с ней. Ты к этому готова?» – спрашивает Ракку исповедник и терапевт.
И это то, что матери и ребенку никогда не понять, это знают только взрослые, равные, одинокие, летящие люди.