Играет в шахматы! Среди студистов «Звучащей раковины» праздник – играет в шахматы! Гумилёва отпустят! Не могут же Гумилёва не отпустить!

– Не могут же не отпустить Гумилёва? – спрашивает она ночью у Кирилла.

Кирилл молчит. И будто становится старее. И суше. И жестче. Становится совсем не ее Кириллом.

– Ты никогда не будешь говорить со мной о работе! Поняла? Никогда!

Анна кивает. Дожидается, когда Кирилл заснет, и уходит в их с девочками комнату, ложится в одну кровать с Олюшкой.

– Мама! Ты пришла? – в полусне удивляется дочка, поворачивается на другой бок и снова засыпает.

Анна лежит, смотрит в потолок, еще не ставший черным в этой августовской ночи, и чувствует, что слезы текут из глаз и стекают к вискам.

Кирилл есть. И Кирилла нет.

Любит ли он Анну?

Спас от пьяного матроса, хотя Антипка уже справился сам, перегрыз насильнику горло.

Спас ее, тифозную, и девочек на ростовском вокзале.

Спас от бездомности, поселив их с девочками в своей квартире.

Спас ее и студистов-поэтов из ЧК.

И от Николая Константиниди спас. Или это не Кирилл, а подвернувшийся Николаю под ноги поросенок Пафнутий, горячий вонючий суп из воблы из кастюльки старушки Врубель и выхвативший кортик Вова Познер спасли ее?

Имеет ли она право на всё, что с ней происходит? Она, венчанная жена потерянного мужа. Она, мать потерянной средней дочки? Имеет ли она право на эту неистовую любовь?

И что будет с Гумилёвым?

Первый день осени. У Олюшки в трудовой школе занятия начались. И желтые сухие листы уже летят под ноги, как тогда, в сентябре семнадцатого, когда она шла в Коломну к прорицательнице, у которой были желтая птица и черная накидка, которую та сменила на красную революционную косынку.

Сухие листы. Осень. Иероглифы, которым учил ее отец. Рис на корню – осень. Осень на сердце – тоска.

Проходит мост. На Невском мальчишка-разносчик со свежим номером «Петроградской правды» бойко выкрикивает: «Список расстрелянных по делу Петроградской боевой организации!»