Но здесь перед нами сразу открывается выход, в который мы можем войти без колебаний.

4.

Как я уже сказал, перед нами стоит задача простого единства. Если бы мы назвали это действие мотивированным актом воли, как мы называем все известные в мире действия, мы были бы неверны своей профессии, предали бы истину и были бы простодушными мечтателями; ибо мы не можем приписывать Богу ни волю, ни дух. Имманентные принципы, воля и дух, абсолютно не могут быть перенесены в предмировое существо; мы не должны делать их конститутивными принципами для выведения действия.

С другой стороны, мы можем сделать их регулятивными принципами для «простой оценки» действия, то есть попытаться объяснить происхождение мира, представляя его так, как если бы он был мотивированным актом воли.

Разница сразу же бросается в глаза.

В последнем случае мы судим лишь проблематично, по аналогии с делами в этом мире, не вынося никакого аподиктического суждения о сущности Бога, в безумном предположении. В первом случае, с другой стороны, легко утверждается, что сущность Бога, как и сущность

человека, представляла собой неразрывный союз воли и духа. Говорит ли кто это, или выражается более завуалированно, и называет волю Божию potentia-will, покоящейся, бездействующей волей, дух Божий potentia-spirit, покоящимся, бездействующим духом – всегда бьет в лицо результатам честного исследования: ибо волей задается движение, а духом выделяется воля с особым движением. Покоящаяся воля является contradictio in adjecto и несет на себе клеймо логического противоречия.

5.

Соответственно, мы не ступаем на запретный путь, если понимаем действие Бога так, как если бы оно было мотивированным актом воли, и, таким образом, приписываем волю и дух Божьему существу временно, только для того, чтобы оценить это действие.

То, что мы должны приписывать Ему волю и дух, а не только волю, очевидно, ибо Бог был в абсолютном одиночестве, и ничего не существовало рядом с Ним. Поэтому он не может быть мотивирован извне, а только самим собой. В его самосознании отражалось только его бытие и его существование, больше ничего.

Из этого логически следует, что свобода Бога (liberum arbitrium indifferentiae) может проявиться только в одном единственном выборе: либо оставаться таким, какой Он есть, либо не быть. Он, конечно, имел свободу быть другим, но во всех направлениях этой инаковости свобода должна была оставаться скрытой, потому что мы не можем представить себе более совершенное и лучшее существо, чем простое единство.

Следовательно, только одно действие было возможно для Бога, и это было свободное действие, потому что он не был принужден, потому что он мог с таким же успехом воздержаться от него, как и осуществить его, а именно: войти в абсолютное небытие, в nihil negativum, то есть полностью уничтожить себя, прекратить существование.