Более того, можно спросить, насколько глубоко, в сущность самого мира, уходят корни индивидуальности, на что можно ответить: они уходят так же глубоко, как утверждение воли к жизни.

(ib. 734.)

Отсюда следует, что индивидуальность не основана только на principio individuationis и,

следовательно, не является простой видимостью, но коренится в самой вещи, в воле человека: ведь его характер сам по себе индивидуален. Но насколько глубоко здесь уходят корни, относится к вопросам, на которые я не берусь отвечать.

(Parerga II. 243.)

В заключение я должен еще раз вернуться к несправедливости, которую Шопенгауэр совершил по отношению к Канту, когда критиковал трансцендентальную аналитику. Он не понимал синтеза многообразия восприятия, вернее, не хотел и ему не давали этого понять. Кант совершенно четко учил, что только чувственность дает материал для восприятия, который понимание перебирает, просеивает, вбирает и комбинирует, и что объект возникает только

через синтез частичных видимостей. Шопенгауэр переиначил это так, что в дополнение к восприятию, через категории, должен мыслиться другой объект, так что только восприятие становится опытом.

Такой абсолютный объект, который вовсе не является созерцаемым, а добавляется к созерцанию понятием, как нечто соответствующее ему. – Добавление этого непосредственно немыслимого объекта в концепцию является тогда действительной функцией категорий.

(Мир как воля и представление. II. 524.)

Для Канта объект категорий – это не вещь сама по себе, а ее ближайший родственник: это объект в себе, это объект, не требующий субъекта, это единичная вещь, но не во времени и пространстве, поскольку она не видима, это объект мысли, но не абстрактное понятие. Соответственно, Кант фактически (!) различает три вещи: 1) идею, 2) объект идеи, 3) вещь в себе. Первое – это вопрос чувственности, которая, помимо ощущений, постигает также чистые формы восприятия пространства и времени. Второй – дело интеллекта, который мыслит его через свои 12 категорий. Третье лежит за пределами всякого познания.