Шопенгауэр, с другой стороны, принимает теорию договора.
Как бы ни был приятен для эгоизма отдельного человека поступок, он, однако, имеет необходимый коррелят в страдании от несправедливости другого человека, для которого это большая боль. И вот, выйдя из односторонней позиции индивида, которому он принадлежит, и отстранившись на время от привязанности к последнему, разум, размышляя в целом, увидел, что удовольствие от неправильного поступка одного индивида каждый раз перевешивается пропорционально большей болью от неправильного страдания другого, и, кроме того, установил, что, поскольку здесь все оставлено на волю случая, каждый должен опасаться, что удовольствие от случайных проступков будет даровано ему гораздо реже, чем боль от страданий от проступков. Разум понял из этого, что для того, чтобы уменьшить страдания, распространяющиеся на всех, и распределить их как можно более равномерно, лучшим и единственным средством является избавление всех от боли несправедливости путем отказа от удовольствия, получаемого от несправедливости. Таким средством, легко придуманным эгоизмом и постепенно совершенствуемым, является государственный договор или закон.
О самом государстве Шопенгауэр говорит только с презрением. Для него это не более чем институт принуждения.
Поскольку требование справедливости носит лишь негативный характер, оно может быть исполнено: ведь neminem laede может осуществляться всеми одновременно. Принудительным институтом для этого является государство, единственной целью которого является защита индивидов друг от друга и целого от внешних врагов. Некоторые немецкие философы этого прекрасного века хотели бы превратить его в учреждение для нравственного воспитания и назидания: при этом на заднем плане таится иезуитская цель упразднения личной свободы и индивидуального развития личности.