(Мир как воля и представление. II. 506.)
(Мир как воля и представление. II. 506.)
У него самый причудливый взгляд на саму историю.
Истории не хватает основного характера науки – подчинения известного, вместо этого ей приходится демонстрировать простую координацию того же самого. Поэтому в истории, как и в любой другой науке, нет системы. Поэтому она является знанием, но не наукой, поскольку нигде не познает индивидуальное через общее.
Истории не хватает основного характера науки – подчинения известного, вместо этого ей приходится демонстрировать простую координацию того же самого. Поэтому в истории, как и в любой другой науке, нет системы. Поэтому она является знанием, но не наукой, поскольку нигде не познает индивидуальное через общее.
(Мир как воля и представление. II. 500.)
(Мир как воля и представление. II. 500.)
Даже самое общее в истории само по себе является лишь единичным и индивидуальным, а именно длительным периодом времени или главным событием: к этому, следовательно, частное относится как часть к целому, но не как случай к правилу; как, с другой стороны, это имеет место во всех фактических науках потому, что они передают понятия, а не просто факты..
Даже самое общее в истории само по себе является лишь единичным и индивидуальным, а именно длительным периодом времени или главным событием: к этому, следовательно, частное относится как часть к целому, но не как случай к правилу; как, с другой стороны, это имеет место во всех фактических науках потому, что они передают понятия, а не просто факты..
(Мир как воля и представление. II. 501.)
(Мир как воля и представление. II. 501.)
Более перевернутую точку зрения невозможно представить. Каждая наука была только знанием, пока детали, бесчисленные случаи, стоящие рядом в длинных рядах, не были обобщены и подведены под правила, и каждая наука становится тем более научной, чем выше устанавливается единство, последний принцип, в котором сходятся все нити. Задача философа состоит именно в том, чтобы просеять огромный материал эмпиризма, соединить его и прикрепить ко все более высоким точкам. Если предположить, что во времена Шопенгауэра история была лишь совокупностью знаний, то самой насущной задачей для него было бы подвести бесчисленные сражения, агрессивные и оборонительные войны, религиозные войны, открытия и изобретения, политические, социальные и духовные революции, короче говоря, последовательность истории под общие точки зрения, а их – под более общие, пока он не пришел бы к окончательному принципу и не сделал бы историю наукой par excellence. Он вполне мог сделать это, несмотря на свой идеализм, ибо разве другие науки признаются им классификацией вещей самих по себе и их действенности? Или это не классификации видимости, не имеющие истинной ценности и реальности, видимости вечно сохраняющихся идей, которые совершенно непостижимы для нас?