(Адальберт Штифтер.)

Если, однако, не обращать внимания на беспутную активность некоторых, то можно обнаружить в этом народе сострадание, особенно среди женщин (хотя оно часто выражается неярко), которое выше всяких похвал, и врожденное благоразумие, проницательность, которые, развиваясь, вырастают до высочайшей духовной силы. Воистину, если бы истина о том, что движение человечества проистекает из постоянно слабеющей воли и постоянно усиливающегося интеллекта отдельного человека, не была подтверждена всеобщей историей, то изменения воли и духа, вызванные у евреев чрезмерными страданиями, были бы лучшим тому доказательством.

Единственное, что действительно приятно в произведениях Шопенгауэра в отношении политики, – это размышления о судьбе. Хотя Шопенгауэр позволяет себе говорить нерешительно, то давая, то забирая, утверждая и отменяя, всегда клаузулируя, он, тем не менее, должен признать, что весь мир – это сплошное, замкнутое целое с основным движением. Он говорит:

Здесь, таким образом, требование, или метафизическо-моральный постулат, конечного единства необходимости и дозволенности непреодолимо давит на нас.

Однако я считаю, что невозможно составить четкое представление об этом едином корне.

(Parerga I. 225.)

Поэтому все эти причинно-следственные цепи, движущиеся в направлении времени, образуют большую, общую, многократно переплетенную сеть, которая также со всей своей широтой движется в направлении времени и составляет течение мира.

Таким образом, все отражается во всем, все отражается в каждом.

(ib. 230.)

В великом сне жизни всё так искусственно переплетено, что каждый переживает то, что выгодно ему, и в то же время достигает того, что необходимо другим; при этом любое великое мировое событие приспосабливается к судьбе многих тысяч, каждого в отдельности.

(ib. 235.)

Не будет ли узколобым пустозвонством считать невозможным, чтобы в жизни всех людей было столько же концентрации и гармонии, сколько композитор умеет дать многим голосам своей симфонии, которые, кажется, бушуют в смятении? Наш трепет перед этой колоссальной мыслью смягчится, если мы вспомним, что предметом великой мечты жизни в определенном смысле является только одно: воля к жизни.