Себастьян играет с крошечными пальчиками Люка, ловит их, а потом отпускает, наблюдая, как они снова сворачиваются.
– Кто? – спрашивает он, когда видит, что она не горит желанием рассказать больше.
– Женщина. – Она пристально смотрит на него. – Француженка.
Его сердце пускается вскачь, к горлу подступает ком. Себастьян с трудом сглатывает.
– Кто?
– Она не оставила имени. А я забыла спросить. Была занята ребенком.
– Что она сказала? – Он слышит дрожь в своем голосе.
– Английский у нее так себе. Я сказала ей, чтобы приходила в половине восьмого.
Люк тихо кашляет, и Себастьян чувствует, как его маленькое тельце обмякает, как будто кашель выкачивает из него все силы. Его дыхание становится поверхностным.
Мэгги протягивает руки, забирая сынишку обратно.
– Я дам ему еще немного микстуры. Ты уложишь Филипа?
– Папа! – Филип, уже в пижаме, ковыляет на кухню, протягивая отцу облезлую машинку.
Себастьян наклоняется, забирая у него игрушку.
– Это мне? Спасибо. – Он подхватывает сына на руки и уносит его наверх.
Спускаясь обратно по лестнице, он смотрит на часы: ровно семь. Мэгги накрывает на стол, и они садятся ужинать, но атмосфера напряженная, и Себастьян потерял аппетит. Он то и дело с нетерпением поглядывает на кухонные часы.
Ровно в семь тридцать раздается стук в дверь. Набирая в грудь воздуха, он подходит к двери и открывает ее.
На крыльце стоит молодая женщина. Звуки машин, крики соседей – все уходит на задний план, и время поворачивает вспять, возвращая его в Париж. В голове ощущение легкости, как будто он во сне. Женщина на пороге его дома – Элиз. Но не Элиз. Волосы совершенно другие, светлые и волнистые. И глаза не такие зеленые, как у Элиз. Да, портреты писаны разными красками, но лицо-то одно! Сходство поразительно. Ее даже трудно назвать женщиной; скорее это девушка. Должно быть, она связана с Элиз какими-то родственными узами; он теряется в догадках. Прижимая ладонь к встревоженному сердцу, он отступает назад.
– Здравствуйте? – Модуляцией голоса он превращает приветствие в вопрос.
–