– Не совсем, – признается она.

– Это была программа для юношей в возрасте до восемнадцати лет. Гитлеровский способ создания молодой, лояльной армии. Мне было шестнадцать, когда вступление в организацию стало обязательным. – Он чувствует, что ищет оправдания для себя, а это явно лишнее. – Некоторые дети сопротивлялись. Они формировали свои группы, такие как «Лейпцигские банды» или «Пираты эдельвейса»[127], отказывались подчиняться, носили неформальную одежду и даже длинные волосы, слушали джаз. – Он замолкает, думая о том, как ребят отправляли в тюрьмы, где они, вероятно, погибали. Он переворачивает ломтики хлеба. – Но я не присоединился ни к одной из тех групп. Я был конформистом. Как и все в моей семье. – Он вдруг содрогается при мысли о том, что говорит и об ее семье тоже, ее бабушке и дедушке. – Меня послали в Париж в качестве переводчика. И там я встретил твою мать.

– Да, она мне рассказывала. И что вам приходилось переводить?

– В основном письма. Доносы. – Она смотрит на него так, словно ожидает большего, но он не станет оправдываться. – Жозефина. – Он не хочет прикладывать усилия к тому, чтобы ей понравиться; она должна составить собственное суждение. – Я не буду притворяться храбрецом. Скажу прямо: я был просто еще одной овцой в стаде, напуганный лет с шестнадцати и до тех пор, пока не встретил твою мать. Нет ничего достойного в том, чтобы так долго жить в постоянном страхе, и я вовсе не горжусь собой. Думаю, многие люди делали то, о чем теперь сожалеют. Я не ищу оправданий. – Он смотрит на Жозефину. – Я не был героем. – Он выдерживает ее взгляд. – Прости. – Слова застревают в горле. Он никогда раньше не каялся, не просил прощения. Он вытирает глаза, проглатывая твердый комок в горле. – Прости, – повторяет он.

– Я мало что знаю о войне. Люди предпочитают не вспоминать то время. Мама никогда не говорила мне, что вы – мой отец.

Себастьян роняет поджаренный ломтик, который только что снял с решетки.

– Что?

– Она сочинила легенду, будто мой отец – какой-то француз по имени Фредерик. О том, что это неправда, я узнала только месяц назад, когда нашла свое свидетельство о рождении.

– Месяц назад? – Слова даются ему с трудом.

Жозефина кивает.

– Да, фигура отца проделала путь от французского героя к… немцу. Мама думала, что для меня будет лучше, если я не буду знать. Если никто не будет знать.

Элиз отрицала его существование. Как она могла так запросто вычеркнуть его? Что она сделала с памятью о нем? Удалось ли ей стереть все воспоминания? У него в голове не укладывается, как такое возможно. Сам он дорожил каждым их мгновением, снова и снова мысленно переживая их, даже после того, как встретил Мэгги. Он бы никогда не позволил себе вот так отпустить Элиз. Глубокое чувство обиды и предательства прожигает его насквозь.