Каховский, несомненно, не знал, что, в отличие от российского разочарования в царе, которое он наблюдал и испытывал, один испанский государственный деятель рекомендовал 5 мая 1814 года установить памятник и отчеканить медаль в честь Александра I как освободителя Европы[808].
В недатированном письме Николаю I поэт-декабрист А. А. Бестужев прямо связал зарождение независимой мысли в России с поражением Наполеона. И. Д. Якушкин, один из основателей раннего декабристского тайного общества «Союз спасения», упомянул в первых строках своих мемуаров о значении 1812 года как сигнала к пробуждению русских: «Война 1812 г. пробудила народ русский к жизни и составляет важный период в его политическом существовании». В 1870‐х годах М. И. Муравьев-Апостол, амнистированный в 1856 году после тридцати лет в сибирской ссылке за ведущую роль в восстании Черниговского полка на юге, назвал свое поколение «детьми 1812 года»[809]. 29 января 1826 года молодой Муравьев-Апостол засвидетельствовал, что «первые вольнодумческие и либеральные мысли» у него появились во время его пребывания в Париже в 1814 году. «До того я не знал о существовании конституции», — признался он[810].
Статус-кво в послевоенной России: под вопросом, но без изменений?
Статус-кво в послевоенной России: под вопросом, но без изменений?
Опыт 1812 года и его последствия полностью изменили Александра I. Его настиг все более модный мистицизм, который заставлял его прислушиваться к реакционным голосам в своем окружении. Главным из них был А. А. Аракчеев, строгость, целеустремленность и зашоренность которого отражали основные черты самого царя, сильно изменившегося. Хорошо известно, что во второй половине правления Александра I пропасть между сторонниками и противниками либеральных реформ увеличивалась. Первые были воодушевлены политикой первых лет правления Александра I, находившейся под влиянием Запада, и хотели, чтобы она развивалась и продолжалась. Последние, «инертные и невежественные», по словам С. А. Корфа, были против любых дальнейших изменений, и даже тех, которые уже были достигнуты до 1812 года. Именно этому мировоззрению правительство уступило, увеличивая таким образом раскол и создавая предпосылки к событиям 1825 года.
Очевидный либерализм первых лет правления ушел в подполье и проявился в тайных обществах, в которых участвовало лишь незначительное меньшинство. По словам таких комментаторов, как Корф, большинство людей были слишком поглощены своей собственной карьерой и личными интересами, чтобы вовлекаться в активный поиск социальных или политических альтернатив. В Санкт-Петербурге, например, как указывает Корф, дворянство в целом все больше отождествлялось с государственной бюрократией и государственной службой. Тем не менее они двигались в кругах, которые имели наиболее тесные связи с Западом, его ценностями и культурой. Это особенно верно в отношении тех офицеров, которые побывали в западных странах во время Освободительной войны. Они узнали кое-что о свободе, но теперь чувствовали себя все более отчужденными дома. Как и царь, эти люди все больше обращались к мистицизму в поисках духовных и культурных альтернатив. Хотя эта тенденция, возможно, была не уникальна для России, нигде больше она не имела тех масштабов, которые приобрела в повседневной жизни образованного слоя российского общества[811].