Цензура и идеологическое давление
Цензура и идеологическое давление
Симптомом реакционного сдвига и ужесточения контроля с 1818 года был правительственный указ от 1 августа 1822 года, приказывающий закрыть масонские ложи и все другие тайные или секретные общества. Власти осознавали опасность растущей оппозиции среди знати и склонны были связывать этот процесс, по большей части ошибочно, с масонскими ложами. Хотя верно, что из шести основателей в 1816 году первого тайного общества декабристов, «Союза спасения», пять были членами ложи «Три добродетели», масонские ложи редко были рассадниками радикализма[814]. Еще в последние десятилетия XVIII века они предоставляли своим членам пространства, где в неформальной клубной обстановке они могли исследовать насущные социальные и политические вопросы посредством дискуссий и ритуальных церемоний.
Тем не менее указ 1822 года требовал от дворян дать расписку в том, что они не принадлежат к тайным обществам, и с этого времени в армии, гвардейских полках и военных поселениях возник целый ряд тайных полицейских организаций. Тайный агент стал теперь характерной чертой российского общества[815].
Растущая напряженность в российском обществе в последнее десятилетие правления Александра I отражается в анонимной записке об угрозе подрывной деятельности и необходимости строгой цензуры, написанной между 1815 и 1820 годами. Автор записки ссылается на «адское гнездилище» в военно-морском флоте, которое якобы пыталось разжечь волнения среди низших чинов против правительства. В записке говорится, что главарем этого тайного общества является некий Головнин и рекомендуется поместить его под негласное наблюдение правительственных агентов. Кроме того, автор предостерегает от выдачи разрешения выпускникам Московского университета на создание издательств наподобие издательства Н. И. Греча, поскольку «[х]ороших последствий не может быть от сего». Скорее «гораздо полезнее для правительства купить все частные типографии, или просто запретить их». Автор рекомендовал делать это постепенно, «дабы не дать тем повода к разным пустым разговорам и заключениям». В любом случае нужно «учреждение комитета особенного из людей достойных веры правительства, без рассмотрения коего ничто печатаемо быть не должно». По мнению анонимного комментатора, это важно, потому что «цензура же теперешняя для того недостаточна». В заключение он настаивал на том, что «справедливость сего мнения самим опытом оправдается»[816].
Тем не менее были в то время и поборники свободы слова. Среди них Н. С. Мордвинов, считавший такую свободу признаком цивилизованного общества. Он был особенно убежден в необходимости свободы слова в деле правосудия, которое, по его мнению, не могло существовать без нее. Мордвинов любил цитировать изречение Екатерины Великой о том, что боязнь высказывать свое мнение приносит «великое несчастье в государстве»; опасность запрета так называемых «вредных книг» заключалась в том, что «умы почувствуют притеснение и угнетение»; эта политика приведет только к невежеству и вообще «охоту писать отнимет»[817]. Каких бы взглядов Мордвинов ни придерживался по поводу явного несоответствия между словами императрицы и ее действиями, он, по-видимому, держал их при себе.