«Нет, мама», – ответил он.

Он называл ее мамой, только когда хотел сделать ей больно.

«Никакая это не зависимость, – сказала Гарриет. – Это свобода. Это самовыражение».

«Стремление к свободе, вот что это такое, предлог, чтобы не заковывать себя в цепи супружества», – подумала она.

И сказала: «Ты не обязан жениться на этой девушке. Не обязательно изобретать предлог, чтобы отвертеться. Ты не обязан падать перед ней ниц со словами: “Прости, но у меня сексуальная зависимость”. Это поистине нелепо. Дорогуша, неужели ты сам этого не видишь? Мой дорогой мальчик. Джо. Джозеф. Любовь моя. Просто поговори со мной. Пожалуйста. Чем я это заслужила? Ты для меня всегда был на первом месте, разве не так? Разве не так?»

Она добьется, чтобы у него отобрали лицензию. У этого американца. Существует профессиональная ассоциация, и она добьется, чтобы его оттуда исключили. Она его засудит. Деньги – вот что понимают американцы. Ей известно, где он живет. Берегись, Барток! Я до тебя доберусь. Я. Гарриет Сэнгстер. По-твоему, я пустое место? Я тебя уничтожу. Увидимся в аду, в который ты меня поверг!

Долго это не продлилось. Всего несколько дней, а потом она почувствовала себя слабой и беспомощной. Что она может? Разве она сумеет хотя бы пожаловаться на этого Бартока? Придется держать все в себе, ведь ей не под силу даже произнести это мерзейшее из слов. Она сгорит со стыда. Это ее убьет. Месть невозможна.

Джозеф уехал погостить к отцу, что казалось последним оскорблением, пока он не сообщил, что откликнулся на вакансию в Эдинбурге. Один телефонный звонок в неделю. Вот и все, что ей будет дозволено. Границы, мама. Гарриет все глубже падала в пропасть. Дни в постели, негромкий безответный стук Анисы в дверь; недоеденный гренок; недочитанная, брошенная книга; ощипанный и растертый в пальцах крокус.

Вода ледяная. Пора выйти из ступора. Сейчас он наверняка уже в обратном поезде в Лондон. Но он настоял на том, чтобы провести день с Ясмин, прежде чем ей, давшей ему жизнь, будет позволено его увидеть.

«Что она знает? Что известно Ясмин?»

«Я расскажу ей, мама. Но не раньше, чем буду готов».

Он снова употребил это слово. Мама. Понимает ли он, сколько боли оно ей причиняет? Гарриет приложила все усилия, чтобы не походить на свою мать. Она любила свое дитя, по-прежнему любит его всем сердцем, всем своим существом. В то время как ее мать была не просто отстраненной. Она была жестока. Любила только Гектора. Жалела, что Гарриет не умерла вместо него. И прямо так и сказала – всего однажды, но сказала. «Я хотела сына, а не дочь».