Гуманитарный вид творчества он абсолютно сродни художественному. У каждого истинного исследователя развиваются в каждой книге свои сюжеты, есть свои герои, хотя бы и в виде определенных идей и тезисов, с которыми, то борется, то соглашается ученый. Подчас бывает и так, что выходящая из-под твоего пера теза совершенно не предполагалась в изначальном замысле, и более того, она может отменять некоторые ранее сделанные утверждения, но эмоциональная ее сторона, увязанность с каким-то другими пластами создаваемого тобой текста оказываются много важнее формально-логических скреп.

Так вот главным импульсом написания мною книг является моя собственная духовная (прошу прощения у читателя за высокопарный штиль) эволюция, мои собственные поиски не смысла данного текста того или иного писателя, какому я именно сейчас посвящаю свою деятельность, но поиски смысла собственной жизни. Я хорошо помню Дневники Льва Толстого, которые во многом меня воспитали в юношеском возрасте, и можно сказать, что именно этим текстам великого старика, наряду с «Исповедью», с «В чем моя вера?», с его перепиской, скажем, с Н. Н. Ге, со Н. Н. Страховым, я обязан не пропадающему во мне желанию не задерживаться на одном месте в эмоциональном и интеллектуальном планах. Я никогда не могу сказать себе, что мне все понятно в литературе вообще или у того или иного писателя, творчество которого я знаю достаточно подробно и полно (скажем, у Шолохова, Толстого, частично Достоевского), я постоянно раздвигаю рамки подхода к пониманию (и проникновению) в их мир. Этого требует моя собственная человеческая натура, так как тем самым я проникаю дальше и в свой мир. А это громадной важности задача для каждого человека.

– А почему? Причем тут предмет исследования и твоя собственная личность?

А в том, что жизнь настолько удивительно краткосрочна и конечна, что счастье детства и заключается в том, что ты просто физиологически не можешь ощутить эту конечность и ограниченность. Жизнь в детстве для всякого человека кажется и предстает бесконечной, он в детстве является существом бессмертным. Но чем далее ты идешь по жизни, движешься к неизбежному финалу, тем острее встает вопрос о содержании проживаемой (в некотором понимании уже как бы и прожитой) жизни. Ты вдруг с очевидной неизбежностью воспринимаешь обостренность вопросов о своем пути, его праведности или ошибочности (я беру крайние точки для лучшего понимания), его насыщенности смыслами, о которых можно смело вспоминать и на смертном одре, Любовями, отношением к близким, детям, внукам, природе, самой жизни. То, что в детстве было проекцией и мечтой, в зрелости – обыденностью и рутиной, к моменту финала – становится насущной необходимостью той самой рефлексии, какая неизбежна для всякого человека, претендующего на это высокое имя.