– Лиз, ну зачем сейчас? Ты устала, огорчена, мы можем вернуться к этому…

– Вернуться? Куда мы еще должны вернуться? Обратно в постель, где ты так ни разу и не поинтересовался, что за женщина лежит под тобою? Не знаю, как я могла влюбиться в тебя?! Как вообще могла с тобой… Ты же совсем ребенок! Брат у тебя темный человек, но он хоть взрослый. А ты – наивный пятнадцатилетний подросток. Но дети обычно взрослеют, а ты так и остался подростком! Запечатанным, как бутылка, сургучом. А какое в ней послание и кому оно адресовано – никто и никогда не узнает.

– Постой, ты чудовищно преувеличиваешь…

Но плотину прорвало, и теперь Лиз уже не остановить.

– Нет! Это ты все преуменьшаешь. Все, кроме самого себя! К себе ты относишься так внимательно, так трепетно! То, что касается тебя самого, так важно!.. Тебе, наверное, кажется, что ты меня любил! Но ты и примерно не знаешь, что это значит! За все эти полгода хоть один самый маленький подарок можно было сделать? Хоть небольшой знак внимания… Не только ко мне, к себе самому не знаешь, как относиться. – Произносит все это она очень медленно, словно переводит то, что уже давно для себя решила, на понятный мне язык. Но я не понимаю. – Я думала, какой-то особенный. Весь израненный, растерянный, обиженный. С диким акцентом и очень умным взглядом. C чудесной смущенной улыбкой и грустными серыми глазами. Все говорил невпопад, все время озирался, смотрел в землю. Что ни скажет – все так необычно! Истории про отказников и про КГБ, потом этот дурацкий суд с Ричардом… А на самом-то деле просто спрятался в скорлупу. Сидишь себе там, внутри, любуешься своим высоким одиночеством и не хочешь ни вдуматься, ни почувствовать хоть что-нибудь вне себя… От этого аутизма и твоя клаустрофобия…

– Ты вообще понимаешь, что говоришь? Ведь… – мне не хватает слов… Как она могла узнать про Большого Клауста? Может, тоже Спринтер успел заложить?.. И зачем она все время пытается сделать мне больно?

– Наверное, то же самое было и с Энн… Тебе нянька нужна, а не любимая женщина… Как тебя еще на работе держат? Или эта твоя работа к обычной жизни никакого отношения не имеет? – Фраза за фразой, ступенька за ступенькой, закинув голову, восходит она на высокий пьедестал из злых, спрессованных прочно слов и оттуда рассматривает маленького Ответчика, что-то бормочущего у ее ног. Неподвижное лицо каждой частицей впрыснутого в него ботокса выражает бесконечное презрение. – Один со своими идиотскими страхами. Тут ведь не Россия, и никто тебя не преследует.

Я останавливаюсь, ошарашенный. Втягиваю плечи и резко сгибаюсь от удара, прижав руки к животу. Чудовищно откровенные, прозрачные слова повисают в воздухе. Теперь хорошо видно, что стоит за ними. Не минутное раздражение, но ненависть! Продуманная, выстраданная ненависть, которую еще сильнее подчеркивает звенящий голос.