— Заскочим ко мне домой, товарищ старшина! Больше года не виделся со своими…

— Смотри за дорогой! — оборвал его Черкезов. — Отпуск получишь, когда станешь солдатом!

Около трех часов Черкезов считал куртки, брюки, шинели, головные уборы, а рабочие грузили их в машину. Когда он подписал документы и вышел со склада, увидел, что толпа цыган, цыганок и цыганят окружила Райко: обнимали, дружески хлопали по спине и плечам, с любопытством рассматривали. Черкезов вспылил, всех разогнал и отругал Райко. Угасла радость в глазах солдата, стиснул зубы, обиженный сел в кабину. Перед старшиной предстал щупленький смуглый мужичок, протянул Райко старый, обшарпанный футляр со скрипкой и почтительно заговорил:

— Товарищ начальник, я его отец… Если мы что-то нарушили, прости его! Приятно было нам взглянуть на нашего воина. Со всего квартала собрались…

Черкезов понял, что ошибся. Молча пожал руку отцу Райко и захлопнул кабину. Обиделся Райко на старшину, что тот разогнал его родственников. Злился и молчал. Черкезов опять думал о письмах, его злость переходила в боль. В своих отцовских мечтах он видел дочь большой артисткой, среди культурных людей, а она с кем связалась! Виноватым чувствовал себя, что не разрешил Райко повидаться с родителями. Такого не случалось, чтобы Черкезов не разрешил своему солдату встретиться с матерью и отцом. Немало людей со всех уголков Болгарии собралось в его доме, когда в дни принятия новобранцами военной присяги поселиться в гостинице было невозможно. Верно, в строгости держит он своих подчиненных, но любит их и бережет. А сейчас… не пустил солдата на порог родного дома. Это от злости, от обиды за Санию, из-за ее любви к Райко. А в чем, собственно, виноваты молодые? Пришло их время любить и радоваться друг другу. И никто не спросит, не придет к нему за советом, не захочет его согласия… Так было во все времена. О таких делах, как правило, отцы и матери узнают последними. Ведь двадцать лет назад и с ним было так же. Когда его Софка приглянулась ему, ее отец на коне гнался за ними, чтобы отобрать и вернуть в дом. А что получил? Ветер в поле! Разве влюбленных настигнешь!

«Стареешь, Через, стареешь», — думал старшина.

К вечеру возвратились в казарму. Солдаты быстро разгрузили машину, и Райко поставил ее в гараж.

— Заходи в помещение! — позвал его старшина. — О наказании забудь! Ребята просят сыграть.

Райко не спеша и с достоинством достал скрипку, вскинул смычок, замер. Его цыганские глаза вспыхнули ярким блеском. Свел брови, расправил плечи… Его тонкие сухие пальцы пробежались по грифу, и он заиграл. Райко играл, а старшина вспоминал бег табуна лошадей, порывы степного ветра, которые стесняли грудь и не давали дышать спокойно. Горький запах зрелой полыни горячил кровь, и он тер вспотевший лоб. Райко играл, а Черкезов видел рядом с собой дочь — тонкую, стройную, готовую запеть его любимую песню, тряхнув плечами, пуститься в лихой цыганский танец.