Солдат схватил пустую фляжку и побежал по тропинке вниз, а Черкезов вылез из кабины и начал прохаживаться, стараясь успокоить разыгравшееся воображение. Прошло минут десять. «Что-то задерживается парень. Выкинет какую-нибудь цыганскую штучку. Бахчи рядом с родником», — начал нервничать старшина, возвратись на свое место в машине. Внимание его привлекла красная кнопочка на дверце ящичка для перчаток. Он нажал на нее, крышка открылась, а там целая пачка писем, аккуратно перевязанных. Черкезов вздрогнул, хотел закрыть крышку, но непреодолимое любопытство тянуло к этим письмам. Оглянувшись, он взял пачку — письма к Райко. И все подписаны почерком Сании. Значит, ошибки не было. Печать на конвертах — софийская, почерк — Сании, ее буква «С». Ему стало жарко. Он быстро положил на место пачку и захлопнул дверцу. Совесть не позволила ему заглянуть хоть в один конверт, чтобы узнать, о чем пишет дочь и как далеко зашли их отношения с Райко.

Он еще несколько раз протягивал руку к красной кнопочке, но рука не слушалась, возвращалась на колено. Искушение взять письма и по одному прочитать их не проходило… Ведь они написаны рукой его любимой дочери! Он имеет право, должен Сделать это! Она — его чадо! Восемнадцать лет дрожал над ней, растил! И вдруг на этом пути появляется цыган Райко!

Со злостью сжимал Черкезов свои тяжелые кулаки, казалось, готов был на все… Но потом мелькнула ободряющая мысль: «Да они еще дети! Такая мальчишеская любовь, как роса, — с утра до полудня». Старшина устало откинулся на спинку сиденья.

К машине подходил Райко с двумя дынями. Фляга, которую он повесил на ремень, тянула в сторону. Старшина выскочил из кабины:

— Ты что натворил? Ходил воровать дыни, ремень отвис до колен, на солдата не похож! За кражу дынь, народного имущества, и за компрометацию имени болгарского солдата — месяц неувольнения из расположения части. А дыни сейчас отнеси на бахчу! — кричал ему Черкезов, едва сдерживаясь.

В этот момент донесся голос охранника:

— Эй, начальство! Не ругай парня, я ему дал дыни. Солдат ведь тоже живой человек, пусть покушает!

— Оставь их в кювете! Поехали! — зло сказал старшина, влезая в кабину.

Старый ЗИЛ взревел и рванулся вперед.

— Выпросил их, меня не проведешь. Я тебя насквозь вижу, не можешь, чтобы не цыганить! — бурчал старшина, барабаня пальцами по крышке ящичка, в котором лежали письма его дочери Сании.

Все, что угодно, простил бы ему старшина, но только не это!

До Сливена ехали молча, в душе ругали друг друга на чем свет стоит, а сказать не решались.

Когда грузовик, подняв облака пыли, остановился в квартале, Райко, собравшись с духом, заговорил: