— Привет. — Он церемонно подал ей руку.
Если Катерина и была разочарована, то никак этого не показала, и они под руку направились в сторону Кристобаль-аллеи.
— Удивлена? — спросил он.
— Ах, Чиано, в последние дни произошло столько удивительного!
— Как ты хорошо выглядишь!
— Удивлен?
— Нет.
— Неправда! Ты удивился.
— Мне всегда нравилось, как ты выглядишь.
— Ну да, особенно без одежды.
— Нет, и в одежде тоже. Особенно в одежде.
Несколько недель назад на площади около кафе «Феникс» она сунула ему в руку клочок бумаги, на котором второпях нацарапала «Я пишу». История его жизни. Ее смертный приговор. Он и сейчас хранился в его бумажнике, еще не забытый, но уже не перечитываемый, как его книги на полке в маминой квартире, ценность которых заключалась в том, что они олицетворяли, но не в них самих. А ведь сеньор Вальдес до сих пор помнил, как этот клочок бумаги прожигал ему грудь до сердца. Но теперь другой листок бумаги дымился в кармане пиджака, угрожая прожечь его парадный костюм: чек сеньора Корреа шипел, как горящий фитиль, который вот-вот доберется до динамита.
— Не хочешь узнать, как я провела день? — спросила Катерина.
— Прости, я еще не привык к семейным беседам. — Он подавил вздох и постарался выглядеть заинтересованным. — Расскажи, — попросил он, — как же ты провела день?
— Чудесно, спасибо. Даже замечательно. Сначала я изо всех сил притворялась, что слушаю лекцию доктора Кохрейна, но на самом деле думала о тебе… Мечтала о тебе, и это было очень приятно. А потом я еще немного помечтала о разных глупостях — типа кольца с бриллиантом. А потом пила кофе с Эрикой.
— Кто такая Эрика?
Катерина удивленно вскинула на него глаза.
— Мы не так уж много знаем друг о друге, правда?
— Знаем достаточно.
— Нет. Мне кажется, что я знаю тебя давно, потому что я читала все твои книги. Все без исключения и помногу раз. Доктор Кохрейн называет меня