— Раньше отказывался.
— Да, раньше, — вежливо согласился доктор Кохрейн. — Но я счастлив, что мне есть за что платить, я готов платить в два раза больше за один лишь
Доктор Кохрейн продолжал говорить. Он любил поговорить, а бренди еще больше развязал ему язык.
Снаружи ресторана сгущалась темнота. Тени постепенно наполнили улицы, поглотили дома, наползли на стены, а оранжевые фонари затмили пронзительным светом свет дружелюбных звезд и, вместо того чтобы рассеять темноту, еще более подчеркнули ее. Катерина чувствовала это.
Доктор Кохрейн продолжал разглагольствовать, и Катерина поддакивала ему, улыбаясь, а сама глядела за его плечо на улицу, заполняя голову другими историями, которые нашептывали ей тротуары и камни мостовых, — способность, которую сеньор Вальдес давно утратил. Она бросала один взгляд в сторону темной аллеи и видела, как в нескольких кварталах от них молодой человек ворует ампулы морфия из кареты «скорой помощи», чтобы дать отцу умереть достойно. Она видела, как молодая прекрасная женщина выходит из роскошного особняка на вершине холма, садится в новую роскошную машину и едет вниз, в город. Как она аккуратно запирает машину, бросает ключи на колени старику-нищему и уходит прочь.
— Нет, я виню только себя. Может быть, если бы София повела себя тогда иначе… Если бы она была действительно жесткой, бесчеловечной, какой притворяется, если бы забыла мужа вместо того, чтобы соорудить ему храм, если б снова вышла замуж, тогда… Но она знала, что я все видел. Я сам виноват. Во всем виноват.
Доктор Кохрейн на минуту замолчал, потом мокро всхлипнул и сказал:
— Что-то мне нехорошо. Пора домой.
* * *
Катерина и доктор Кохрейн вышли из ресторана под руку — как и вошли. Когда они встретились в саду, доктор снял шляпу, поклонился и предложил Катерине руку с характерной для него старомодной учтивостью. Теперь же старик тяжело повис на руке Катерины: больная нога к вечеру ныла все больше, а бренди лишил его устойчивости — трость неровно стучала по камням мостовой.
— Сам-то я не франкмасон, — громогласно объявил он.
— Ш-ш-ш-ш, зачем так кричать?
— Да, вы правы. Правы, как всегда. Тысяча извинений, — сказал доктор еще громче, чем раньше. — Так я говорю, я не франкмасон, хотя и принадлежу к тайному обществу.
— Тайному обществу?
— Да, в этой тупой, отсталой, грязной стране мы должны хранить свои секреты в тайне, — шумно выдохнул доктор Кохрейн.
— Тогда не разумнее все-таки говорить потише?
Как-то незаметно доктор Кохрейн напился. Он ступал неуверенно, всем телом налегая на Катерину. Девушке приходилось время от времени останавливаться и восстанавливать равновесие, чтобы не удариться о стену.