Все заботы его сводятся к бутылке и только она несколько живит его. После Нойского боя нам ничего не стоило захватить отряд [карателя] Техменёва – решили и поехали. Всю дорогу он пил… доехав до д[еревни] Листвяжной, уже не твердо держался на ногах и внезапно заболел… Делать было нечего[,] устроили штаб и пошли наступать… <…> Наступление повели по указанию какого-то его друга и завели отряд в тайгу… Четыре раза я посылал в штаб ординарца, который привозил один и тот-же ответ: «пьяный[,] и ничего не добьешься». Еду с ним и застаю в штабе гадкую картину… закуску, выпивку и мадам N… распевающую «из‐за острова на стрежень». <…> У нас произошел скандал[,] и я немножко не спустил курок. <…> Главковерх пустился в слезы и полез целоваться… Мадам все ругалась, Манцы уже наступали, а наши части блудили и чуть все не перемерзли. <…>

Кравченко по[-]прежнему попивает и напаивает некоторых чудаков командиров, целуется… и оправдывается. <…> Сегодня приехали Вася и Федя Сохолютовы и вылили в штабе целую четверть самогонки… Но разве это остановит его. Ведь у него больше десятка сподручных, которые этим только и заняты. Что смотрят Манцы[,] я не знаю. А эту мадам отзовите в Баджей, иначе мы ее вышлем этапом. Вы не знаете[,] что здесь творится <…> Приезжайте кто-нибудь скорее, иначе я застрелюсь…[1605]

Начальник Главштаба армии А. Т. Иванов вторил Александрову, именуя Кравченко его кличкой Конь: «…Главком для сбережения личной шкуры сводил на нет наши достижения. Но я не мог единолично с ним бороться. Я чувствовал, что он способен на все. А положиться было не на кого: на наше несчастье Кравченко был слишком умен, хитер и дальновиден. Он всюду был актер. И легко подводил под свое обаяние всех людей, которые жили… более чувством, а не рассудком». Далее Иванов писал: «Распитие спиртных напитков в отряде было строжайше запрещено. Исключение было для Коня, который заявил, что он не может жить без спиртного в силу укоренившейся привычки, и что он пьет умеренно, часто, но понемногу. В селе была запрещена гонка самогона. Конь посылал в разведку своих людей, и самогонка у него всегда была»[1606]. При этом сам А. Т. Иванов в конце 1919 года был отстранен главкомом от должности как хронический алкоголик[1607], но на VII армейском съезде восстановлен[1608]. Очевидец финала кровавой авантюры Я. И. Тряпицына констатировал: «Весь штаб, в особенности последнее время, очень сильно пил, пила и Нина [Лебедева]»[1609].

Военный разгром обычно окончательно уничтожал даже следы дисциплины, превращая «армию» повстанцев в огромную мародерскую толпу, по-прежнему жадную до алкоголя и женщин. Как вспоминал Т. Г. Рагозин, после разгрома партизан весной 1919 года и поспешного отступления в тайгу тот же Кравченко сказал Щетинкину: «Слава Богу[,] что не все разбежались, а половина. Но и это хорошо, что мы имеем более стойкое ядро в 2000 штыков[1610]. Воевать еще можно, Петро»[1611]. При отступлении в Урянхай остатков разбитой армии Кравченко и Щетинкина, превратившейся из «стойкого ядра» в деморализованную тысячную орду, партизаны несколько суток пьянствовали в селе Каратуз, грабя местных жителей, после чего село было поспешно оставлено из‐за «бессилия штаба и армсовета побороть пьянство в армии»[1612]. Пьянству партизаны предавались и в селах Курагино и Имис, где мародерствовали и расстреливали сторонников белых. Кравченко даже был вынужден собрать из малопьющих партизан особый отряд, который первым входил в села и уничтожал запасы спиртного. Но эффект нововведения оказался невелик: вскоре Манский полк Ф. Г. Богана, стоявший в селе Ермаковском, так отметил день Ивана Купалы, что забыл про караулы и ночью бежал под неожиданным ударом белых. Во время панического бегства пьяный Боган был из мести застрелен своими, причем мемуаристы указывают на роль ликвидаторов сразу нескольких партизан: от помощника комполка Ефима Селина до взводных командиров Ефременко и Игнатюка[1613].