Полгода спустя после Варинькиных похорон я по-прежнему живу в одиночестве на Палермской улице. На первом этаже царит гулкая тишина.

– Пора тебе в свет выбираться. Найди себе кого-нибудь, пусть даже в прошлый раз с Гудини и рукоборством ерунда получилась, – говорит Ольга, криво усмехаясь. – Неужели не найдется подходящего кадра среди твоих знакомых живописцев?

Я раздумываю, сама себе задаю кое-какие вопросы и, получив парочку советов, начинаю встречаться с художником из Лунда[180]. За неимением лучшего. За неимением Себастиана.

После недолгого флирта, когда выясняется, что у нас со Стаффаном одинаковые взгляды на цвет и краски, мы совершаем древнейшую в мире оплошность. Ибо принимаем схожесть интересов за страсть, и очарованность сходит на нет, пусть и против нашего желания. Всю дорогу мы говорим только о холстах и композициях. К тому же живем мы не вместе, а каждый в своей стране и за свой счет. А ближе к концу отношений мы уже даже в постели с трудом сливаемся в единое целое.

Как вообще следует называть этот акт? «Бараться» – это слово я не употребляю из принципа. Оно какое-то непропеченное, со слишком большим вторым «а», словно бы ты лежишь и барахтаешься в жидком тесте. «Трахаться», если уж говорить по правде, звучит слишком жестко, да и намекает на то, что акт этот слишком быстро заканчивается. «Любить?» Кто его знает. Это требует, чтобы обоих одновременно пронизывал трансцендентный электрический ток, а такое редко когда случается. Так что «пальтироваться» до сих пор остается моим фаворитом. Звучит оно нахально и с ощущением пары собачьих шерстинок на языке. Но со Стаффаном пальтироваться нельзя. Этого умения ему не дано.

В последний раз я встречаюсь с ним по дороге домой после совместной выставки пейзажистов в одной из библиотек Лунда. Босые, в машине с опущенными стеклами, мы едем сквозь мягкую августовскую темь – такие ночи весьма редки в Скандинавии. Поэтическая луна, большая и красная, плывет по небу. В такую погоду с улыбкой распускается жасмин. Я склоняюсь головой на ребро окошка машины, ветерок треплет мои волосы, и мне представляется, что я поднимаю уши, как это сделал бы Игорь.

– Ты видел? – спрашиваю я возбужденным голосом, высовываюсь из окна и поворачиваю голову.

Какой-то спутник пересекает Большую Медведицу. На краткий миг создается новая картина первозданного созвездия, которое обычно движется по небу, точно замороженное. Филиппа оценила бы этот вид. Стаффан, не отвечая, следит за дорогой. Молчание притаилось, точно гадюка в траве, в ожидании решающего столкновения. Такого, что окончательно оторвет нас друг от друга, после чего вновь наступят смутные времена.