Услышанное словно ударило Уэйда в солнечное сплетение, и детали тотчас сложились в единое целое. Один ключевой элемент истории, и все вдруг стало ясно: одержимость Айрис, желание исправить безответственность ее родителей, стремление обеспечить девочке спокойное будущее. Все наконец сошлось. И картина вышла душераздирающая.
– У меня нет слов. Кажется, я понимаю, почему ты так переживаешь из-за этой истории. Сколько времени ты провела у чужих людей?
– Недолго. Я убежала. И почти два года жила на улице.
Уэйд молчал, осознавая ее слова. Два года на улице, еще почти ребенок. Он с трудом поборол желание ее обнять.
– В приемной семье было так плохо? – спросил он.
– Мне – да. И когда я представляю, что Айрис придется пройти через нечто подобное, я просто… – Она замолчала и покачала головой: – Это невыносимо.
Теперь Кристи-Линн покачивалась вперед-назад, погрузившись в себя, вновь и вновь поглаживая большим пальцем запястье. Уэйд присмотрелся к жесту и нахмурился, смутно что-то припоминая. А потом вспомнил – тот вечер на веранде, когда он спросил ее про шрамы. Тогда три маленьких шрама, о происхождении которых Кристи-Линн якобы не помнила, показались несущественными. Но теперь Уэйд сомневался.
Он взял ее за руку и удивился отсутствию сопротивления.
– Я тебя про них уже спрашивал, – сказал он, проведя пальцем по трем полумесяцам. – Ты сказала, что не помнишь, откуда они, но мне кажется – помнишь.
Кристи-Линн кивнула, и по ее щекам снова потекли слезы. Уэйд не знал, что сказать, не представлял, как облегчить ее боль, и просто молча держал за руку. Кристи-Линн имела право на горе, имела право запереть свой личный ад на замок и держать его закрытым.
А потом безо всякого давления с его стороны все вылилось наружу.
Сорок три
Сорок три