Я запила таблетку кофе и удалилась на балкон, прихватив четыре самокрутки и пуховое одеяло, которым обернула ноги, как старики укутываются пледом, сидя в саду. Дождь перестал, но небо по-прежнему было зловеще свинцовым. Город притих. Воскресенье всегда было самым скучным днем недели. У меня дрожали руки.

– Посмотри, что ты со мной делаешь, – обратилась я к Дилу. – Видишь, через что я должна пройти из-за тебя, придурок ты сраный.

Сначала мама.

– Алло? – ее голос был звенящим, натянутым, как струна, которая может вот-вот лопнуть.

– Привет, мам.

– Значит, теперь ты все знаешь?

– Да.

– Вот так.

– Да.

– А я еще и никак не могла до тебя дозвониться. Понятия не имела, знаешь ты, не знаешь, что там с тобой…

– Пожалуйста, мам, не ругай меня. Только не сейчас.

Она фыркнула.

– Ну если я не могу тебя ругать, о чем мы еще можем поговорить?

Я непроизвольно коротко рассмеялась. Мама тоже. Мы обменялись информацией, поступавшей каждому из своих «источников». Его родителям предстояло официальное опознание тела. Они уже вели разговоры о переезде в Израиль. Я рассказала ей, что виделась с ним накануне. Но умолчала о наркотиках.

– Он всегда казался мне заблудшей душой, – сказала мама.

Я пообещала держать ее в курсе событий и попросила отвечать тем же.

Мы попрощались.

Следующий Генри. Он не взял трубку.

Я отправила ему сообщение.