Наконец я ответила – наверное, слишком загадочно:

– Я боюсь, что Сильвия Рен ускользает от меня.

Пауза, а потом:

– Что ты имеешь в виду?

– Я точно не знаю, но мне кажется, что я теряю с ней связь.

– С ней? Сильвия – это ты. Это не какой-то другой человек.

– Но так ли это? Действительно ли я – Сильвия?

Молчание, слишком долгое молчание, а затем стук клавиш клавиатуры.

– Я лечу домой.

– Что ты, не нужно, – сказала я, хотя отчаянно хотела этого.

– Вот, я вижу рейс сегодня вечером, в восемь, в Хьюстон. Оттуда я доберусь до дома завтра около полудня. С тобой до этого времени ничего не случится?

– Нет, – убежденно сказала я. Но когда мы говорим такое, разве мы действительно можем быть в этом уверены?

Какое-то время я просто сидела и прислушивалась к отзвукам Лолиного голоса, не желая отпускать его, пока не буду готова. Затем я раскрыла молнию на сумке и, не глядя, опустила руку в ее шелковые недра. Я ухватила пальцами первый попавшийся предмет – стеклянную бутылку – и, вытягивая его из сумки, уже знала, что это: лавандовые духи Эстер. Потом я извлекла из сумки расческу Эстер с ее волосами, кольцо с коралловой камеей и черепаховые гребни Розалинды, блокнот, в котором Калла записывала свои стихи, и ее кольцо с лунным камнем, непристойный роман с полки Дафни, спиритический дневник Белинды и чучело крапивника, по-прежнему завернутое в носовой платок. Я достала маленькую бурую пташку из укутывавшего ее савана и провела пальцами по ее перышкам, все еще мягким. Поцеловав птицу в лоб, я сказала: «Моя тезка»[21] – и поставила ее на подоконник.

Во внутреннем кармашке я нашла конверт с волосами Зили, который открывать не стала – это было выше моих сил. Из переднего отсека я вытащила Дафнину картину, «Белый ирис», – кое-где краска потрескалась, но сам рисунок был по-прежнему прекрасен и удивительно хорошо сохранился. Невидимые нити вели от этой картины к тому, чего мне удалось добиться в жизни, к моему успеху. При виде ее после стольких лет я почувствовала прилив эмоций, дыхание перехватило.

В сумке оставался еще один предмет, я пару раз коснулась его рукой, но доставать пока не решалась. Еще не время.

Расположив все предметы на столе (кроме одного), оглядела их взглядом археолога, рассматривающего коллекцию крошечных костей. Все эти вещи увидели свет впервые за шесть десятилетий, и я боялась, что не справлюсь с захлестнувшими меня чувствами. Мне захотелось снова выбежать на улицу и взобраться на холм. (Но я понимала, что, если я это сделаю, это будет равносильно самоубийству.)