Я подумала, не выпить ли чаю (так себе замена), но тут зазвонил телефон, и я чуть не подпрыгнула от неожиданности.

– Сильвия? – снова звонила Ребекка.

– Да, что там?

– Кольт согласен на пять с половиной миллионов.

– Заметано.

– Вы не хотите сначала обсудить это с Лолой? – спросила она, и я громко вздохнула. Почему все вечно во мне сомневаются?

– Лола не моя мать, – сказала я, стараясь оставаться спокойной. – Мне не нужно ее разрешение.

– Хорошо, – сказала Ребекка. – Я скажу Кендзи, чтобы он закрыл сделку за пять с половиной миллионов.

Мы еще немного поговорили о необходимых документах, и, когда я повесила трубку, меня переполняла беспокойная, вибрирующая энергия, и я не знала, что с ней делать. Я взяла Каллино кольцо с лунным камнем, надела его на палец и сделала несколько глубоких вдохов.

Мои сестры теперь были совсем рядом. Я это чувствовала.

Вспомнив о предстоящем визите сотрудника Национальной галереи, я пошла в другой конец дома, чтобы забрать из Лолиного кабинета «Эбигейл Кэлишер». Все стены кабинета были увешаны картинами, постерами и фотографиями в рамках – так, что самих стен практически не было видно. На одной из стен прямо в центре висело относительно новое приобретение: большой обрамленный постер с ретроспективной выставки в нью-йоркском музее современного искусства, состоявшейся в феврале в честь моего восьмидесятилетия. «80 лет. Сильвия Рен: американская икона», – гласили большие черные буквы, размещенные над самой известной моей цветочной картиной: «Пурпурный ирис». Я отказалась вешать постер в своем кабинете – на слове «икона» меня передергивало от неловкости. Но Лоле, конечно, он приглянулся. «Мужчина бы из-за такого не смущался», – сказала она, как будто это имело какое-то значение.

На другой стене висела «Земля очарования», лепестки роз, та самая картина, которую я рассматривала в галерее в Нью-Йорке много лет тому назад. Тогда я увидела ее совершенно случайно, а ведь во многом благодаря ей я уехала в Нью-Мексико, и именно она отчасти определила то, какими будут следующие шестьдесят лет моей жизни.

На той выставке картину никто не купил, и ее вернули в Школу искусств, где выставили на продажу в магазине. Я увидела ее в первый же день, когда пришла поступать; она стоила всего около пяти долларов – в конце концов, она была нарисована анонимным студентом, и я сразу же купила ее. Это был первый предмет, поступивший во владение Сильвии Рен. Позже преподаватель сказал мне, что «анонимного автора» зовут Грейс. Грейс не стала подписывать картину, опасаясь, что муж увидит ее, поймет, что символизируют лепестки роз, и очень разозлится. Я с ней так и не познакомилась – за несколько недель до моего приезда в Санта-Фе ее муж вступил в ряды вооруженных сил, и они уехали в Техас, – но свой «Пурпурный ирис» я посвятила ей. «Посвящается Грейс, – написала я сзади карандашом, – автору, больше не анонимному».