Обычно я старалась не заходить в Лолин кабинет, даже когда я скучала по ней в дни ее отсутствия, поскольку здесь я чувствовала себя как в музее, посвященном моей жизни. Я осмотрела стены, разыскивая «Эбигейл Кэлишер», и обнаружила ее висящей справа от стола. Полное название картины – «Эбигейл Кэлишер в последний раз видит небо», но Лола называет ее просто «Эбигейл», словно они старые друзья. Эбигейл Кэлишер существовала в действительности – ее повесили после суда над салемскими ведьмами. Молодая, незамужняя женщина, делившая кров с подругой, она продавала лекарства из трав – мази, бальзамы, стимулирующие ликеры, что позволяло ей сводить концы с концами и что в конечном итоге привело к обвинениям в ведьмовстве. Лола прочла книгу об охоте на ведьм и рассказала мне об Эбигейл – ей казалось, что они в чем-то похожи с этой женщиной, которая тоже варила настойки и жила по собственному разумению, что обычно плохо воспринимается окружающими. Ее интерес оказался заразительным, и я написала эту картину – она стала единственным изображением Новой Англии в моем творчестве и выставлялась всего один раз, в 1980 году, в берлинском музее.

Самой Эбигейл на картине нет – зритель видит то, что видела она, когда стояла на эшафоте. Внизу собралась толпа – судя по всему, люди пришли поглазеть на казнь, но нам видны лишь верхушки их голов. Глаза героини видят небо, его глубокую гиацинтовую синеву – мне хотелось думать, что такого же оттенка были цветы в ее саду.

Я сняла картину со стены и сдула пыль с верхней части рамы. Не знаю, зачем Лола согласилась выставить ее в Национальной галерее, но я никогда не вмешиваюсь в ее решения. Именно она, а не я (боже упаси!) общается с кураторами по всем подобным вопросам. Я бы хотела, чтобы эта картина висела в моем музее, который уже перестал быть абстрактной идеей – теперь это был дом, только что купленный мной за пять с половиной миллионов долларов.

Сама я «свадебный торт» вряд ли когда-нибудь увижу. Я не покидала Нью-Мексико с 1987 года, когда мы с Лолой ездили в кемпинг в Йеллоустоун. Но мне нравится представлять Лолу в моем доме детства – деловитая, в защитной каске, она объясняет рабочим, что нужно сделать, чтобы восстановить прежние интерьеры и устранить ущерб, наверняка нанесенный дому фирмой Кольта.

Я уже начала представлять себе этот музей, мысленно ходить по его галереям, думать о том, какие картины где будут висеть. Картины с цветами я бы поместила в девичье крыло, в наши спальни. Некоторые из них можно назвать эротическими, некоторые – нет, но в любом случае, какие они – будет решать зритель. Туда же я повешу «Белый ирис», чтобы отдать должное Дафни. В нашей с сестрами гостиной я бы разместила серию картин, изображающих женские тела и репродуктивные органы в виде цветов. На одной из картин георгины символизируют яичники, бородатый ирис – матку, а гирлянда маргариток – фаллопиевы трубы. Это было довольно смело для шестидесятых (именно из-за этих работ я вскоре оставила колледж), и моя репутация как художницы выросла; в семидесятые одна из этих картин появилась на обложке журнала «Ms».