Всех арестованных высвобождают с почестями — они ж протестовали, боролись! Тюрьмы нынче нужны для тех, кто начнет протестовать и бороться завтра.

Жгут особняки, ломают роскошную мебель, протестовать страшно — «буржуйского добра жалко?!»

И наконец солнце новой жизни — Ленин в Цюрихе.

Когда он жил в Италии, дети рыбаков прозвали его «синьор колокольчик» — за его легкий веселый смех, которым он оглашал взморье во время купанья. Он вообще любил смешное, шутки и шалости детей, возню с котятами и умел смеяться продолжительно, иногда до слез, смеяться всем телом, откидываясь по многу раз назад, заражая весельем всех окружающих. Легкая картавость делала его речь теплой и задушевной. Но художница рядом с ним стремится запечатлеть этот замечательный контур куполообразного ленинского лба, почти физическое излучение света мысли от его поверхности.

И вот этот светящийся купол появляется на крыльце Финляндского вокзала: «Заря всемирной социалистической революции уже занялась!»

Его голос, все его движения брошены на площади, на улицы — народу, любовно ждущему своего вождя, своего первого великого гражданина революции.

Это был народ. Рабочие и работницы, матросы и солдаты, пролетарии и крестьяне.

Последняя минута ожидания, минута трепетной тишины — и буря народного ликования поднялась с площадки и закружилась над ней: на крыльце вокзала стоял Владимир Ильич Ленин. Грянули оркестры, грянул рабочий гимн, громом взлетали приветствия, заглушившие музыку. Революция открывала своему величайшему вождю питерские ворота России.

Последняя минута ожидания, минута трепетной тишины — и буря народного ликования поднялась с площадки и закружилась над ней: на крыльце вокзала стоял Владимир Ильич Ленин.

Грянули оркестры, грянул рабочий гимн, громом взлетали приветствия, заглушившие музыку.

Революция открывала своему величайшему вождю питерские ворота России.

И кто ж теперь этакое станет читать? Даже его родной сынок-артист не нашелся сказать про третьего Мишеля ничего лучше, как папашка был добрый, добрый, добрый, добрый, добрый… Только прихвастнул, что в папашкино литнаследство он никогда не заглядывал. Не помогла третьему Мишелю доброта, которая, промежду нами, писателю и вообще ни к чему. Это антисемиты любят хвалить друг друга за доброту.

Знаменитый Сказочник, не сказать чтоб очень чересчур добренький, до крайности жалостливо вспоминал, как в первые дни писательского съезда, куда третий Мишель так и не попал, в Доме литераторов он лежал полысевший, обрюзгший, а был же когда-то маленький, красивенький, черненький…