Однако время от времени кому-нибудь из гребцов удавалось пробиться поближе к берегу и каким-то образом вызвать сочувствие исполина. Тогда он выдергивал из своих литых усов волосок, напоминающий кривую мачту, и протягивал счастливчику.

И однажды, уже полностью выбившись из сил и отчаявшись, я сам оказался таким счастливчиком. О, с какой страстью я тогда обнимал этот прекрасный серебряный волос, и ни одну женщину я так не боготворил, как этого доброго великана! И там же, на берегу, я дал себе клятву никогда не забывать о его добрых делах, какую бы клевету на него ни возводили.

В глаза мне ударил свет — целый ослепительный мир.

— Никак не прочухаешься? — загремел знакомый голос, и Борис за шкирку выволок меня из шкафа.

Я не мог устоять на ногах, и Борис доволок меня и шмякнул на стул перед Феликсом. Я с трудом его узнал с его наваксенной кинжальной бородкой. Феликс был настроен вроде бы насмешливо-снисходительно.

— Ну что? Поня́л, кто ты есть и чего ты стоишь на этой земле?

— Понял, — ответил я и тут же поправился: — Поня́л.

— А если поня́л, то подписывай.

Феликс подвинул ко мне распечатку, но я ничего не мог разобрать. Какой-то памятник, дискредитация, скрепы…

— Я не пойму, про что это?..

— Под дурачка решил косить? Может, Борису снова с тобой побеседовать?

— Нет-нет, я просто как-то одурел! Вы можете попроще рассказать… гражданин исследователь?

— Чего проще! Ты признаешь, что проект памятника твоей сожительницы дискредитирует русскую культуру, и можешь катиться на все четыре.

— А… А что ей за это будет?..

— Ничего не будет. Снимут проект с конкурса, и пусть творит дальше. Только больше не умничает. А если не подпишешь, мы сами с ней побеседуем. Ты хочешь, чтобы Борис с ней побеседовал?

— Нет-нет, не хочу!!

— Ну так подписывай.

Не пальцами, а всей рукой, как будто писал мелом на доске, я с трудом вывел рядом с чернильной галочкой свою фамилию.

— А как же святое творчество? — насмешливо спросил Феликс.

— Да черт с ним, с творчеством, лишь бы она была цела!