Особо разбирает Августин случай жизни добровольного воздержания. Он труден, но трудность не в самом воздержании, а в том, что, живя воздержанно, мы живём так для Господа, но не для похвалы или незаслуженного порицания окружающих. Тот, кто слаб к мнению окружающих, не выдержит и жизни по воздержанию. Он будет жаждать похвал человеческих и забудет о долге своём. Вместе с тем, мысль Августина как истинно христианского автора, не оставляет и порицающих праведных. Праведным надлежит молится за порицающих их, «чтобы из-за награды твоей не погиб он»[358]. Августин не просто повторяет христианские заповеди. Как моралист он глубок.

Августин мечтает о том, чтобы все помышляли об одной лишь любви. Ибо она не завидует, потому что не превозносится. Поэтому воздерживающиеся ради собственной гордости не будут угодны Богу. Их поведение благочестиво, но оно не искренне. Бог же не только видит поступки, но читает в сердцах. Любовь Августин понимает как космическую силу, заставляющую каждую вещь стремиться к своему естественному, законному месту. Объект любви желаем ради него самого, имеет самоцельное значение. Любовь не внешняя сила. Она является самой глубокой, сокровенной движущей силой человека. Моральная задача, по мнению Августина, состоит в том, чтобы любовь была направлена на адекватный человеческой природе объект – Бога. Добродетель – есть такой порядок любви, который соответствует порядку космоса, действительной иерархии благ. Все остальное, в том числе любовь человека к ближнему, есть лишь разновидность любви к Богу.

Б. Б. Эриксен считает, что сам Августин имел бурный половой темперамент. Но постепенно мистические экстазы привели его к более сильным ощущениям, чем физические радости. Поэтому отношения между чувственным и сверхчувственным стали восприниматься как вопрос о верности: «Он понимает, что нельзя предаваться чувственному, будучи верным сверхчувственному, нельзя постичь сверхчувственное, не повернувшись спиной к чувственному»[359]. Вместе с тем, Августин не был бы христианским мыслителем, если бы не подчёркивал святость таинства брака. По некоторым трактовкам он считал целомудренный брак более достойным, чем аскетические упражнения. Суть грехопадения не связывалась им с половыми отношениями. Главное в нём – извращение человеческой воли по причине гордыни.

Гениальное высказывание Августина о человеке: «Не загадка ли я сам для себя?»[360], раскрывает тот уровень постижения противоречий человеческой души, который был достигнут мыслителем. Августин открывает в человеке борьбу противоположных желаний и видит задачу церкви в том, чтобы поддерживать собственную борьбу человека с желаниями порочными. «Да, Господи, я работаю над этим и работаю над самим собой: я стал сам для себя землёй, требующей тяжкого труда и обильного пота»[361], – подчёркивает Августин. В извращении воли, а не в телесности усматривает он источник греха. Первородный грех не может быть препятствием благодати.