В советской символической системе само понятие культурного наследия утвердилось и институционализировалось уже в сумерках социалистической экономики, когда распределение по принципу централизованного удовлетворения потребностей сменилось некоторыми послаблениями в смысле самоорганизации и самоудовлетворения граждан, а вместе с тем на смену командной экономике, основанной на стоимости, пришли элементы экономики снизу, не всегда легальной и основанной на дифференциации, на простейших категориях экономического обмена вроде качества и спроса и в целом на системе относительно явных или подразумеваемых и понятных на практике условностей, социально признанных конвенций и дистинкций («различений» Бурдье) в отношении того, что составляет или не составляет ценность. Из такого рода дистинкций, связанных с патримониальными настроениями, из относительной свободы в выборе таких конвенций и из относительной свободы самоорганизации в позднем Советском Союзе складывалось, в частности, под присмотром ЦК ВЛКСМ молодежное движение реставраторов, впоследствии реорганизованное во Всесоюзное добровольное общество охраны памятников (ВООПИиК) и давшее толчок развитию движения русских националистов, поначалу также вдохновившихся идеями охраны и спасения русской старины и практиками организованной любительской реставрации[591].

Опустошение памяти в «текучей» символической экономии позднего социализма и превращение прошлого в массовые движения за сохранение эфемерных, идеологически сконструированных ценностей коллективной идентичности – это своеобразная форма вызова по отношению к изжившим себя принципам официальной исторической науки. На исходе социализма именно память стала лозунгом перемен, тогда как материальный эквивалент памяти, культурно-историческое наследие, стал объектом борьбы между потенциальными наследниками социалистической культуры за новую, на иных основаниях и иными субъектами реапроприацию прошлого. В этом противостоянии на демократическом фланге память была репрезентирована обществом либеральной интеллигенции «Мемориал», на националистическом – радикальными русскими шовинистами из общества «Память». И та и другая память, занимая антагонистические друг другу крайние фланги, формировалась в оппозиции к официальной доктрине истории.

Именно со складыванием патриотического культурно-исторического движения в середине 1960-х годов, по-видимому, и следует связывать окончательное утверждение самого понятия культурного наследия как собирательного названия для всего комплекса патримониальных эмоций, принципов, объектов, дискурсов и практик коллективной идентичности, комплекса материальных и символических меток принадлежности «своему»: патриотические чувства почитания своей истории, своей земли, своего края, своего языка; служения своему народу, Отечеству; своей Родине[592]. Драмы коллективной идентичности активно обсуждались советской интеллигенцией позднего социализма; патримониальные аффекты «своего» манифестировались в массовых исторических и краеведческих движениях, в инициативах самоорганизованных туристов, следопытов и походников, постепенно принимавших форму если не индустрии, то организованного, хоть и «ненавязчивого» сервиса. Эта риторика «своего» – то есть такого, что мне не принадлежит, но чему принадлежу я сам, частью чего я сам являюсь; такого, что не присвоено мной, но, наоборот, как бы присвоило меня[593], – воплощает себя в практике спасения, охраны и культивирования вещей, которые были заведомо «ничейными», res nulla.