Поскольку об обогащении в ситуации военного коммунизма говорить сложно, уместно было бы сравнить такого рода реставрацию с другим промышленным процессом – облагораживания, то есть специальной обработкой сырья, которая делает материал более пригодным для применения в дальнейшем (в данном случае – символическом) производстве. Более того, в категории ценных памятников, облагороженных приемлемой для режима наррацией и аурой, попадала ничтожная доля артефактов при подавляющем преобладании дикого разрушения сталинских пятилеток, войны, хрущевской борьбы с религией, благоустройства городов при Брежневе и пр., так что со временем, в стадии позднего социализма с его культом «образа», «облика» и пр., наррация и аура стали накладываться на уже совсем откровенный новодел: исторической материальности практически не оставалось, тогда как для решения задач воспитания и досуга было достаточно «идеального», то есть образов – изображений объектов наследия и соответствующих повествований.

Если в этом процессе спасения и сохранения можно видеть момент выгоды, то бенефициаром в первую очередь является, конечно, историк искусства. Мне кажется, мы еще не в полной мере представляем себе, насколько разрушительные битвы и социальные катаклизмы ХХ века послужили обогащению и усложнению наших знаний об истории искусства и какого размаха демократизация в потреблении эстетических и исторических сокровищ наступила как косвенное их, этих катаклизмов, следствие. Подобно стервятникам, историки искусства приходят по следам войн и революций, копаются в руинах и бесхозяйных коллекциях, перемещают и хранят вещи в секретных хранилищах, каталогизируют, изучают и описывают, облагораживают и обогащают новыми открытиями и сведениями и тем самым спасают и сохраняют бесценные сокровища, при этом переписывая провенанс, «анонимизируя» и «паспортизируя», то есть бюрократически упорядочивая историю вещей и вычеркивая из анналов их прежних собственников, а иногда возвращают обществу в качестве всеобщего достояния, но уже совсем в новом качестве и юридическом статусе.

Деревянная архитектура Севера, а в послевоенный период особенно Кижи, стала удобным и желанным объектом для такого рода операций. История эксплуатации деревянных церквей в качестве символов наследия была долгой и драматичной. Их обнаружили и популяризировали в качестве исконно русского Возрождения модернисты-мирискусники; их обмеряли и описывали церковные консерваторы до революции и спасали советские архитекторы в 1920–1930-е годы; затем снова спасали, изучали и консервировали финские военные – историки искусства во время оккупации Карелии; вновь обмеряли и обследовали московские архитекторы в конце 1940-х; а в 1970-е годы Преображенский собор – «жемчужина северной архитектуры» – был отреставрирован в ходе колоссального проекта по «восстановлению оптимального облика» адептом народного зодчества академиком А. В. Ополовниковым, после чего собор стал и до сих пор остается объектом целой серии реставраций, каждая из которых предназначена для минимизации вреда, нанесенного предыдущей[587]. За это время Кижи превратились не только в популярное предприятие культурной индустрии (на советском языке – «воспитания и досуга»), но и в место активного гражданского движения, которое уже несколько десятилетий объединяет волонтеров – защитников экологии и культуры[588].