На утверждения, заявляющие об открытии чего-то такого, чего раньше никогда не было, обычно следуют критические комментарии, утверждающие, что «в других местах все по-другому» и/или что «на самом деле так было всегда». Не вдаваясь в сложности экономики конвенций при когнитивном капитализме и не оспаривая, что реалии французского общества развитого капитализма нельзя прямо переносить на социалистическое общество периода застоя, все же нельзя не отметить, что задолго до наступления «когнитивного поворота» уже в культурной политике большевиков наблюдался процесс, подобный «обогащению», несмотря на полное отсутствие для этого экономических условий. Радикальная критика преданных большевиков клеймила такие процессы, как феномен термидора. Я уже разбирала эту форму вмешательства «термидорианцев» – историков искусства и организаторов культурной политики – в реквизиционные кампании большевиков против имущих классов и церкви. Переопределив религиозную реликвию в качестве шедевра средневекового искусства, полезного в деле просвещения масс, а старинное полотно из частной коллекции – в качестве товара, привлекательного на международном рынке, авторитетный доверенный специалист Игорь Грабарь добивался повышения ценности артефакта в глазах начальства, ранее видевшего, например, в иконном окладе лишь источник для выковыривания камней и материал для переплавки. «Обогащая» вещь повествованием и повышая его оценку за счет экспертного мнения, Грабарь тем самым спасал артефакт от роковых последствий революционного иконоклазма и создавал систему для охраны его уже в качестве памятника, то есть объекта государственного значения.

Противники Грабаря справа отрицали подобные стратегии как кощунственные, противники слева, как уже говорилось, обвиняли в термидорианстве, а также в коррупции и двурушничестве, сторонники же – поддерживали, видя в них охранительное и спасительное компромиссное решение. Собственно, ранней формой того, что французские социологи назвали «обогащением», как раз и можно считать такого рода «сохранение» и «спасение». При этом практиковалось такое «обогащение» культурной собственностью под сенью режима, поставившего целью уничтожение всякой собственности вообще и даже памяти о ней, о ее происхождении, ценности и о ее собственниках. Под эгидой Наркомпроса на институциональном уровне и в среде оценочных экспертных суждений осуществлялась реабилитация значимых, но идеологически запретных вещей, их символическая реставрация в качестве допущенных в обращение объектов. Так, икона, храм, живописное полотно из частного собрания или иного рода реликвия как бы прокладывалась форсирующими дискурсивными элементами – историческими, эстетическими, педагогическими, просветительными нарративами – и вещь как будто возрождалась к жизни, теперь уже как мнимое подобие самой себя и уже совсем в иной природе.