Мифограмма содержит в себе как зрение, так и жест, она закрепляет не только образ того, что предполагается к запоминанию, но и тот способ, посредством которого она запоминает события и лица. Техника коллективной памяти в ее изменении во времени в своей основе чрезвычайно проста. Она представляет собой бесконечное вращение одних и тех же циклов: деструкции и реконструкции, сноса и воссоздания, постоянные усилия по стиранию написанного и писанию по расчищенной поверхности новой истории. Деструкция сопровождает человека модерности в форме мировых войн, империалистических захватов, массового террора, массового голода, глобальной индустриализации и т. д. Однако и оппоненты деструкции – охрана памятников и культурно-исторической среды или защита природы – также сопряжены с разрушением и насилием, силой которых утверждается воля к знанию и ценностному суждению. Сам жест выбора объекта для сохранения и защиты – жест стирания и расчистки поверхности для нанесения нового письма – сопряжен с насилием и деструкцией и тем самым составляет собственно мотор в бесконечном круговороте разрушения, восстановления и нового разрушения. Многие задавались вопросом, есть ли вообще у человека модерности – человека отчужденного, рассеянного и фрагментированного его же собственными средствами производства мира и себя самого – способ из этого круга выйти.

Говоря в этой книге о художественной и исторической реставрации, но подразумевая реставрацию в более широком смысле слова, я имела в виду именно этот крайне обобщенный процесс стирания старых и нанесения новых записей прошлого на один и тот же носитель. Этот носитель – исторически идентичная сама себе вещь – в результате этих операций одновременно и остается тождественным себе, и превращается в нечто иное. Здесь, в свою очередь, открылись новые вопросы «зачем» и соответствующие методологические «как». В разных контекстах ХХ века насилие над вещами – материальными носителями времени и коллективного опыта – вдохновляется разными исторически обусловленными утопиями коллективного патримониального воображения и желания. Я выделила для собственного понимания четыре типа жестов, которые представляются мне важными для интерпретации этих желаний, особенно в отношении советского патримониального синдрома.

Режим историчности в СССР отличался особыми формами насилия, поскольку в духе программы пролетарской революции советский строй отменил три фактора, необходимых для формирования наследия как экономической, юридической и исторической инстанции. Большевики отменили собственность в любом виде, тем самым аннулировав юридический аспект наследования культурной собственности; в духе военного коммунизма они отменили товарный обмен, а вместе с тем и понятие ценности продукта обмена, в том числе нематериального обмена; вместе с товарным обменом отменили и фактор потребления, в том числе и потребления духовного; идеологически эти революционные меры провозглашали разрыв с традицией и отказ от исторической преемственности с прошлым, провозглашение рождения абсолютно нового мира и построение его с нуля. Мне представлялся особенно интересным вопрос о том, как в условиях такого радикального отрицания культурной собственности, культурной ценности и культурной преемственности мог сложиться тот патримониальный культ, столь полный драматизма, страстей идентичности (термин Жака Ле Гоффа) и аффектов памяти, с которым социализм пришел к коллапсу тридцать лет назад.