Так, жест перезаписи, который я назвала реставрация-революция, ищет в прошлом новое начало истории, стремясь расчистить время до абсолютной чистоты самого что ни на есть первоначального истока. Ради возвращения в мифический status pristinus здесь уничтожаются как искажающие истину-исток целые исторические слои, свидетельства долгой длительности коллективного опыта. Противоположная по духу реставрация-реституция, наоборот, движима иного рода химерой коллективного желания: воссоздать из руины памятник в его мифической первоначальной целостности, в идеальном соответствии своей «идее», «замыслу», «плану» и пр. Реставрация-реституция на практике реализуется в воссоздании более или менее фундированными историческими методами и фактически представляет собой насыщенное гражданскими эмоциями производство факсимиле, копий, всяческого новодела. Но реституционный момент здесь преобладает над исторической правдой как момент этический и эсхатологический. Восстанавливается не столько физический объект, сколько попранная высшая справедливость на высшем суде, перед лицом которого варварски разрушенный памятник выступает в качестве свидетеля-мученика. Реставрация-реабилитация – это попытка лавирования между репрессивной исторической доктриной и цензурно запрещенной историей коллективного опыта террора; компромиссный продукт полустертого насилием воспоминания, иносказательная форма записи того, о чем запрещено помнить и что именно поэтому нельзя забывать. Подобно эзопову языку, образованные реставрацией-реабилитацией выражения – например, образ старинного монастыря – имеют второе дно, слой иносказаний, сквозь который лишь просвечивает, но не формулируется, память о его недавнем прошлом в качестве места массовых казней. Наконец, еще одна форма реставрации – реставрация-рекреация – это форма записи прошлого, в которой история полностью подавлена удовольствиями организованного духовного потребления, синтезированной музейными экспертами и краеведами сувенирной памятью, функциями просвещения, досуга и воспитания в гражданах любви к родине благодаря наслаждению ее, родины, культурными и природными ландшафтами.

Уже в конце так называемого позднего социализма конвергенция между капиталистическими и социалистическими способами производства прошлого была очевидна; советская реставрация стала соединяться со своим западным контрагентом, консервацией, особенно в связи с формированием институций и дискурсов глобального наследия, в органах которого советская культурная дипломатия всегда играла значительную роль. Интересным для меня образом одновременно в идеологиях и практиках консервации вопрос о методологическом фундаменте модернистской реставрации в идеологическом насилии и физической деструкции оказался в самом фокусе постмодернистской критики.