В среде и ландшафте нет отдельных объектов, самих по себе более ценных, чем другие объекты и потому требующих более тщательной охраны. Более того, среда есть совокупность материального и нематериального, где ценность вещи создается ценностью традиции и единством впечатления или настроения, причем традиция вообще может обходиться без вещей, когда речь идет об intangible heritage. «Вещь потеряла свою вещественность и стала сквозить, как произведение символистов»[628]. Насилие, связанное с экспертным выбором в музее или аукционном доме и сводящееся к отделению ценного от неценного в соответствии с экспертными критериями, перестает действовать агрессивно и переходит в «вегетарианское» состояние по крайней мере внутри ландшафта. Одновременно насилие перемещается на границы охранной зоны, защищая экологически равновесные ценности внутри от посягательств снаружи, например от набегов коммерческих застройщиков, стремящихся к переделу земельной собственности. Так вопрос о наследии вместе со всеми присущими ему сюжетами насилия и разрушения уже в новой конфигурации возвращается к сюжету о Коте в сапогах и его ловком захватчике-хозяине, в сферу силовых, юридических и криминальных отношений.

Между тем история самого сооружения по мере постепенной дематериализации представляет собой пример героического сопротивления материала усилиям реставратора, одержимого идеями подлинности. В случае кижского Преображенского собора в точности повторяется античный парадокс об увековечении корабля Тезея, который в результате бесчисленных актов аутентичного воспроизведения самого себя в новом материале оказался полной энигмой: когда его собственный материал полностью сгнил и был аутентично заменен на новое дерево, оказалось, что вопрос о том, все тот же корабль стоит на постаменте или уже совсем не тот, уже не имеет разрешения. В результате энтузиаст-реставратор – активист охраны исторической и природной среды – уже перестает понимать, что именно является предметом охраны.

Каждая последующая реставрация в Кижах, также характерным образом, в основном установилась необходимой вследствие разрушений, причиненных предыдущей реставрацией, и каждая последующая, принимая все более и более изощренные технические приемы, прошивая дерево все более сложными металлическими конструкциями, пропитывая его все более изощренными химическими составами, поднимая часть сооружения специальными лифтами, чтобы заменить прогнившие бревна в середине сруба и при том сохранить силуэт многострадальной постройки, – каждый раз задавалась все тем же вопросом: «Что мы сохраняем?»[629]