С одной стороны, несомненно, что именно деструкция является той питательной средой, из которой растет реставрация. С другой стороны, охрана наследия совершенствуется методологически, технологически и идеологически, стремясь подавить деструкцию все новыми и новыми жестами, технологиями и медиапроектами «спасения» и «сохранения». В международных декларациях по охране исторических памятников и культурного наследия мы можем проследить, как деструкция становится здесь все более мощной движущей силой в присвоении материального и нематериального прошлого. Афинская хартия 1931 года – важнейший документ межвоенных десятилетий, когда мир, уже столкнувшийся с чудовищной силой технологии разрушения в годы Первой мировой войны, все еще не осознал ее потенциал в полной мере. Здесь еще выдвигается в качестве критерия подлинности сохранение целостности объекта: Европа еще не лежит в руинах, с которыми оставит ее Вторая мировая война. Послевоенный документ – Венецианская хартия 1964 года, – по понятным причинам, уже включает в число подлинных объектов и реконструированные дворцы и памятники, то есть те самые новоделы, с которыми особенно решительно экспериментировала «социалистическая реставрация» в Варшаве, Ленинграде, Новгороде и Дрездене.

Дальнейшие шаги по расширению «глобального наследия» с включением в список мирового наследия все большего числа локальных святынь приводили ко все большему и большему размыванию критериев подлинности. В наше время аутентичность определяется в духе постмодернистского культурного релятивизма как относительная ценность, критерии которой легитимны не как универсалии, но в терминах той или иной культуры. Понятие подлинности как фактора противостояния деструкции со стороны времени или руки человека релятивизировалось, а деструкция и сопутствующая ей реконструкция, наоборот, актуализировались, особенно с приходом новых техник записи и перезаписи, таких как дигитальное хранение, в котором физическое существование вещи становится уже совсем нерелевантным.

Безграничное расширение критериев подлинности – одно из направлений борьбы реставрации с самой собой, против того насилия, которое присуще ей имманентно, в результате приписанных ей способностей обеспечить чистоту происхождения, эстетическую правду и историческую истинность своего объекта. Исторически подлинным ныне принято считать не мифическую точку «первоначального истока» и не эффект «первоначального облика» в восприятии современного зрителя, но собственно исторический опыт, воплощенный в самой вещи как work in progress, в которой равные права на истинность имеют следы любых пережитых вещью на своем веку вмешательств – поновлений, разрушений, реставраций, реконструкций, переделок: все они рассматриваются как легитимные факты ее, этой вещи, биографии, сложившиеся в историческом опыте поколений. Так снижается методологический авторитет модернистского насилия, которое оправдывается идеями исторической истины или требованиями художественной правды.