Разговор с Ю. Сурковым открывает многое на обстановку, которая реально сегодня складывается в России. Он, не скрывая, сообщил, что банк МЕНАТЕП заинтересован в скупке недвижимости, обещающей в будущем большие прибыли. Иметь деньги теперь мало. Главное – вложить деньги в настоящее дело. Задача – приобретать жилые дома, перерабатывающие предприятия, зверофермы и т. п. Банк готов делать это без скупщиков, если руководители пойдут на это. Их согласие возможно на обещании любых благ лично для них и для коллективов приватизируемых предприятий. Кажется, вопроса о размерах взяток не возникает. Что касается продвижения этих проектов в центральном российском правительстве, то тут нет особых вопросов, о чем, кстати, свидетельствует факт его пребывания в кабинете на Старой площади. Цель – 50–60 % акций в руках МЕНАТЕПа. Мой оклад – в зависимости от успехов добывания объектов приватизации, да еще и какой-то процент от стоимости приватизируемого предприятия…[621]

Торжествующая над всеми возможными образами, обликами, садами, парками и небесными линиями реальность реставрации (капитализма) превосходит всякие ожидания даже такого человека реальности, как Георг Мясников:

Представить себе не мог, что первый подъезд ЦК займут нувориши «реставрируемого капитализма». Такое и во сне не могло присниться[622].

Представить себе не мог, что первый подъезд ЦК займут нувориши «реставрируемого капитализма». Такое и во сне не могло присниться[622].

О том, что осталось

О том, что осталось

В этом царстве недвижимости что осталось от коммунизма, кроме бывшей партийной собственности: «…два офицера на входе, те же, но чуть загаженные, вестибюль и раздевалка, тот же лифт…»? «Ю. Сурков» оказался провозвестником нового века «коммунистов без коммунизма». В нем коммунизм больше не представляет значения ни как «мировая система», ни как «историческая эпоха», ни как «будущее человечества». Претензии коммунизма в так называемом однополярном мире значительно скромнее: это не более чем «коммунистический момент», «коммунистическая гипотеза» (Ален Бадью) или «форма диссенсуса» (Жак Рансьер); советский коммунизм привлекает интерес социологов медиа и культуры скорее методами культурной революции[623] (то есть, в моих терминах, политической реставрации), чем революции в смысле ленинской теории или в смысле 1960-х годов, в духе противостояния истеблишменту и этоса контркультуры. То, что еще в послевоенном поколении критически противостояло потреблению и спектаклю, ныне присвоено текущим «когнитивным капитализмом» и используется им себе во благо не вопреки, но благодаря абсурду капиталистической логики: