генеалогия возвращается к тем трем модальностям истории, которые Ницше распознал в 1974 году. Она возвращается к ним, несмотря на возражения, выдвинутые Ницше во имя утвердительных и творческих сил жизни. Но они (модальности) подвергаются метаморфозу; культ памятников превращается в свою пародию; почитание преемственности с прошлым – в системную диссоциацию; критика исторической несправедливости прошлого от лица человеческой правды нынешнего дня оборачивается разрушением субъекта, который утверждает знание, используя для этого силы несправедливости, неотъемлемо присущие собственно воле к знанию[625].

генеалогия возвращается к тем трем модальностям истории, которые Ницше распознал в 1974 году. Она возвращается к ним, несмотря на возражения, выдвинутые Ницше во имя утвердительных и творческих сил жизни. Но они (модальности) подвергаются метаморфозу; культ памятников превращается в свою пародию; почитание преемственности с прошлым – в системную диссоциацию; критика исторической несправедливости прошлого от лица человеческой правды нынешнего дня оборачивается разрушением субъекта, который утверждает знание, используя для этого силы несправедливости, неотъемлемо присущие собственно воле к знанию[625].

Эпилог: реставрация и насилие

Эпилог: реставрация и насилие

Революция оставила на своем попечении музеи и дворцы, с которыми неизвестно что делать. Картина Эйзенштейна – первое разумное использование Зимнего дворца. Он уничтожил его[626].

Зачем мы сохраняем вещи, зачем придаем им статус ценности, храним в музеях и семейных архивах, коллекционируем и окружаем культом, изучаем в качестве исторических памятников, посещаем в качестве достопримечательностей и пр.? На этот вопрос можно ответить так, как египетский бог Тевт в платоновском диалоге «Федр» ответил мудрому царю на вопрос, зачем тот изобрел письмо и счет: «для памяти и мудрости». Как известно, царь на это возражает, что Тевт изобрел тем самым, наоборот, способ хранения забвения, поверхностного знания, «припоминания и мнимомудрости».

Парадокс письма-фармакона распространяется и на памятники истории и культуры, то есть на все, что мы собирательно называем наследием. Эти средства для записывания и отсчета времени суть по своей структуре мифограммы Леруа-Гурана, которые выносят память наружу и закрепляют в формах монументов, сооружений, живописи и скульптуры, садов и парков и пр., в материальности которых многочисленными актами реставрации наносятся, стираются и снова наносятся записи и перезаписи прошлого. Параллельно политическим и социальным изменениям модерности такими носителями становились древности – антикварные объекты и предметы коллекционирования эрудитов; затем – исторические и художественно-исторические памятники, составлявшие предмет академического и музейного знания; затем – культурное наследие и достопримечательности – объект массовых движений охраны старины, туристического потребления и индустрии развлечений, которые служили символами коллективной идентификации в ритуалах духовного потребления «текучей модерности» и позднекапиталистической глобализации.