– Принеси какую-нибудь кассету “Нирваны”.

Алена сперва собралась сопротивляться, но потом все же поддалась соблазну и пошла в комнату. Тем временем я поковырялась в кухонном ящике, нашла две субботние свечи и вынесла на террасу батарейный двухкассетник. Алена протянула мне кассету, и я вставила ее в ячейку.

– Теперь нужно сесть на пол. – Я подала пример.

– Зачем на пол?

– Так евреи отмечают траур, госпожа Зимельсон, – сидя на полу.

– Как скажешь. – Алена тоже уселась на пол.

Сумерки сгущались. Я зажгла две свечки и прикрепила их на полу между нами. Потом нажала на “плей”. Под не очень ладные звуки гитар и ударных молодой человек страдальческим голосом неразборчиво, гнусаво и заунывно пел. Вначале еще было ничего, но потом гитары стали громче и голос – тоже, почти срываясь на крики, а это было труднопереносимо для моего слуха.

Но Алена выглядела настолько задумчивой, грустной и одновременно просветленной, что я предположила: вероятно, в этом Курте что-то есть, просто мне этого не дано понять. Как Алене не дано было понять, почему я до умопомрачения восторгалась фразой “залатаю золотыми я заплатами”.

Просто мы были ничуть не похожими, ни капельки, так что сравнивать нас было бессмысленно. И я перестала сравнивать.

– Можно сигарету? – попросила я.

– А? – вскинулась Алена, выдранная из ее личных грез. – Серьезно?

– Да. А что такого? Интересно же попробовать. Вдруг мне понравится.

Алена улыбнулась и протянула мне мятую зеленую пачку, на которой на иврите было написано “Ноблес” с одной “с”.

Она щелкнула спичкой, раскурила сигарету, протянула мне и сказала:

– Только не бери сразу в легкие.

Но было поздно – я уже затянулась. И даже не закашлялась. Все вокруг моментально поплыло, и тело у меня расплавилось и сделалось как из воска, и Курт сразу стал восприниматься намного лучше.

– Блин, – я сделала еще одну затяжку, – классно. Офигительно!

– Ты многое в жизни пропустила, – обрадовалась Алена.

Больше я ничего не слышала, только нервные гитары и неладный, ленивый голос человека, с какого-то перепугу решившего оборвать жизнь в двадцать семь лет. Почему его не отправили к психиатру? Может, ему следовало попить таблеток? Может, всем стоило? Как можно хотеть умереть, когда все вокруг цветет, благоухает, вся жизнь впереди и все тебя обожают, включая Алену? До меня это не доходило. А дальше я вообще перестала думать и уплыла в невесомость, покачиваясь на волнах нирваны.

А потом сигарета, к большому моему сожалению, дотлела, подошел Юра Шульц и спросил, что это мы делаем. Алена сказала, что мы отмечаем траур по Курту Кобейну, а Юра сказал, что это достойное занятие и можно ли ему тоже присоединиться к трауру. Мы согласились, только пусть он тоже зажжет свечку. Юра принес свечку, зажег и сел на пол. Затем и Натан пришел, сел чуть поодаль, будто меня боялся или избегал, или и то и другое, а может быть, даже что-нибудь третье, только в тот момент меня это не заботило, потому что в голове было пусто и невесомо. А потом приблизились Берта и Соня, похихикали, но быстро поняли, что момент для хихиканья не подходящий, и тоже принесли свечки и тоже сели на пол.