И Натан засунул руку в карман и злобно швырнул Юре пригоршню монет.

– Тебе не подходит козлиность. – Юра собрал монеты с пола и положил на первую парту.

А Натан спросил:

– Ты ее тоже случайно целовал, а она не хотела?

Юра покраснел, как от солнечного удара, и ответил:

– К сожалению, нет.

Тут я поняла, что если и осталось что портить, так Юра это и испортил своими благими намерениями. В очередной раз.

Натан громко и нарочито заржал:

– Я не собираюсь тебе мешать. Зоя свободный человек и может целоваться с кем угодно, наряжаться в бочку, круглосуточно писать книги и на голове ходить. Меня она больше не интересует.

– Я вовсе не это имел в виду, – попытался оправдаться Юра. – Будет очень жаль, если вы расстанетесь.

– Не твое дело, – сказал Натан. – Отвали, пожалуйста, к чертовой матери.

– Очень даже мое дело, – не унимался Юра. – Мы живем в коллективе. Я не посторонний наблюдатель. Мне противно, когда вы ругаетесь.

Я не могла ничего произнести. Немота опять меня накрыла.

– Мы не ругаемся, – возразил Натан. – Мне нечего с ней ругаться. Я ее не знаю.

– Посмотри на нее. – Юра указал на меня пальцем, как на неодушевленный предмет. – Она плачет.

– Крокодиловы слезы, – сказал Натан.

– Не плачь, Комильфо, – обратился ко мне Юра. – Он одумается.

– Твою мать, Шульц! – взорвался, наконец, Натан. – В этой идиотской Деревне нет никакого личного пространства! Как же я завидую Арту! Красавчик его папа, что забрал его отсюда. Кто бы меня отсюда забрал от вас от всех подальше.

– Мне казалось, что тебе здесь нравится, – сказал Юра.

– Казалось ему! Почему ты все еще здесь? И она тоже?