Он снова замолчал, потому что я сверлила его взглядом, перенятым у Маши. Она так смотрела, когда ей казалось, что я ей вру, но сказать об этом было не комильфо.

– Ты права, я оправдываюсь. Я не хотел приносить тебе такие вести. Ты же знаешь – убивают гонцов. Малодушие, и больше ничего. Трусость и слабость. Зоя, я ведь опоздал. Сильно опоздал?

Я не знала, что на это ответить. Он говорил о себе. Он хотел знать, что я его простила, что он ни в чем не виноват.

– Ты сейчас винишь своих родителей. И это очевидно. И это правильно. Но они люди, просто люди. Люди ошибаются. Людям свойственны недоразумения…

– Я не хочу об этом говорить.

Зачем он мне напомнил? Лучше бы он говорил о себе. Я хотела знать о нем все. Все на свете. Залезть в его шкуру. Спрятаться там. Почему-то мне казалось, что там легче.

– Хорошо, не будем об этом. Я опоздал. Ты порвала свою книгу.

– Ну и фиг с ней. Она уничтожена, и так ей и надо.

Тенгиз так на меня посмотрел, будто я ему сообщила, что в Иерусалим ворвались полчища Навуходоносора.

Мы стояли на освещенной площадке перед живописными воротами – декорацией из фильмов про рыцарей, жизни которой силишься придать хоть какой-то смысл, хотя бы эстетический. Старый город опоясывала стена.

Он прислонился к крепостной стене, провел рукой по камням и зажег сигарету. Зачем он столько курил? От этого случается рак легких. Я отвернулась. Я не знала, как жить дальше. Я не знала, что будет дальше, не знала, кто я такая, откуда иду и куда, где правда, а где ложь. А мой папа умирал. То есть позавчера, когда я с ним разговаривала по телефону, он лежал и умирал. Или сидел и умирал.

Я попыталась представить себе умирающего папу, но у меня ничего не вышло. Такое невозможно себе представить. Родители не умирают. Никто не умирает, кроме лошадей, соседей, чужих родственников и вымышленных героев. Я никогда в жизни не видела смерть, а дурацкая попытка самоубийства Аннабеллы не считается. Я даже на кладбище никогда не была. Я никогда не навещала больных в больницах. Когда у моего деда случилось кровоизлияние в мозг и он заболел агнозией, меня к нему в больницу не водили, а когда он вернулся домой, то ничем не отличался от прежнего деда. По крайней мере, внешне. В настоящей жизни никто не умирал.

Кажется, это была очередная психологическая защита – отрицание.

– Рукописи не горят, – с отрицанием заявил Тенгиз.

Я подумала: “Какая пошлятина и какая банальщина!” Я от него не ожидала.

– А чего ты ожидала? Когда с тебя требуют жертву, вовсе не обязательно жертвовать всем сразу. Это глупо. Утешение необходимо даже самым сильным. Что же говорить о детях? Сжалься над источником утешения. И над самой собой.