Мне снова стало муторно, тошнотворно, и в голове забурлила каша.

Все это уже когда-то происходило. Лет семь назад или восемь. Когда мама тащила меня от Дюка домой. Когда я впервые самостоятельно пересекла бывшую площадь Потемкинцев.

– Я тебе доверял! Я доверял твоей рассудительности!

– Я тоже тебе доверяла.

– На тебя обрушилось несчастье, я все понимаю, но ты же не Влада! Ты же не Артем! Ты Комильфо!

Ничего он не понимал.

– Я не комильфо! Я НЕ КОМИЛЬФО! – заорала я, выдернула руку и опять куда-то побежала.

Тут можно было сколько угодно сцен устраивать – ни одной живой души на подступах к Сиону не было. Только библейские пророки.

– Хватит! – загремел голос за моей спиной, взметнулся ветер, и задрожали камни.

Я остановилась, будто наткнувшись на невидимую преграду.

А затем тихо:

– Иди сюда.

Я повернулась.

– Иди ко мне, Зоя.

Мне некуда было больше идти, поэтому я пошла к нему. Он опустился на корточки и раскрыл объятия. Я прижалась к теплой груди, где гулко и очень быстро колотилось живое сердце.

Он был большим, широким и заполнял собой все пространство, как мягкая комната, обитая заглушающим звуки войлоком, как в сумасшедшем доме или как в советских квартирах, где ковры висят на стенах, как в спальне моих родителей на бывшей площади Потемкинцев. И был запах застарелого сигаретного дыма, сквозь который пробивалась тонкая струйка одеколона. Так пахло в кабинете мадрихов. Мне было хорошо в его объятии, слишком хорошо и слишком спокойно.

Ему тоже было хорошо и спокойно. Я это точно знала, потому что чужое сердце стало биться медленнее и размереннее.

Но это было иллюзией. На какой-то миг мы оба поверили, что принадлежим друг другу и что никогда ничего не теряли, что так было всегда и всегда так будет.

Я не знала, что сказать. Я спросила:

– Как называлось поселение, в котором вы жили?