– Ничего я не хочу!

– Хочешь на море?

Хотела ли я на море? Я всегда хотела на море. С Тенгизом или без.

– Поехали на море. Там я еще не был.

– Хорошо! – я сказала. – Поехали на море, раз тебе так этого хочется!

Мы пошли к Дюку, спустились по Потемкинской лестнице, купили на Морвокзале билеты на катер и успели на отчаливающий и абсолютно пустой “Ливерпуль”, если не считать матросов, орущих “пошевеливаемся, пошевеливаемся!” и отвязывающих трап.

Я смотрела на воду, как в детстве, пытаясь сфокусировать взгляд на одной волне, чтобы проследить, куда она девается, перестав быть волной. Тенгиз купил в буфете булку, крошил и бросал крошки галдящим чайкам. Чайки ловили корм на лету, а некоторые кидались в воду за упавшей подачкой.

Минут через пятнадцать катер привязали к пирсу на Ланжероне, и я стремительно зашагала по качающимся доскам к пляжу, где впервые научилась плавать. Тенгиз следовал за мной. У причала среди водорослей бултыхались размокшие печенья, бутылки пива и пластиковые пакеты. На прибрежных камнях лежало несколько туш с приклеенными на носы бумажками. Бесхозные дети носились вокруг. Потная бабка продавала горячую пшенку. Облезлые, некогда зеленые топчаны теперь зияли беззубыми полосками и походили на заготовленные для костра дрова.

На волнорезе сидели два загорелых рыбака, один постарше, а другой помоложе, закинув удочки в воду. Я их миновала, дошла до самого края, сбросила босоножки, одолженные у мамы за неимением сандалий, оставшихся в похищенных Тенгизом чемоданах, и уселась на камень, опустив ноги в прохладную воду. Тенгиз тоже разулся, закатал джинсы до колен и сел рядом.

– Вода холодная, – сказал он.

“Ливерпуль” издал гудок и снова отчалил, оставляя за собой белую пенистую борозду. Скоро в Одессе перестанут ходить катера, подумалось мне, они никому не выгодны.

– Скоро эту лавочку прикроют, – сказал Тенгиз, глядя на удаляющуюся белую корму. – Она не приносит прибыли.

Меня больше не пугало его умение читать мои мысли, только раздражало. Или это было мое умение читать его мысли? Я больше не знала. Только чем дольше мы пребывали рядом, тем непонятнее становилось, что принадлежало кому. Я больше не могла молчать.

– Говори, Комильфо, – сказал Тенгиз.

– Чего тебе от меня надо? – я спросила, отодвигаясь от него на правый край волнореза. – Зачем ты сюда со мной приехал? Я знаю, что ты сейчас пытаешься сделать. Ты типа думаешь, что если ты тогда бездействовал, когда твоя дочь погибла, и потом еще пять лет ничего не делал и сидел сиднем в Офре, а потом – в своей Деревне, а теперь развернул кипучую деятельность, то это будет твоя капАра и все перечеркнет.