И тут у меня вырвалось само:

– Я не вернусь в Деревню.

– Ты серьезно? – спросил Тенгиз.

– Серьезно, – ответила я, сама удивляясь, потому что еще минуту назад я этого не знала.

Но теперь поняла, что знала уже давно, уже тогда, когда собиралась обратно в Одессу и упаковывала в общаге чемоданы.

В семнадцать лет мама могла оставить своих родителей, но в сорок с лишним не могла бросить осиротевших свёкров. В свои шестнадцать я не могла покинуть свою овдовевшую маму. Это было бы безответственно. Я же ей обещала. Я ей сказала: я буду с тобой.

– Я не вернусь в Иерусалим, – повторила я, чтобы самой себе поверить, и даже добавила для вящей уверенности: – Никогда я не вернусь.

И так печально и даже трагично прозвучало, что я пустила скупую слезу.

Я посмотрела на Тенгиза, но он на меня не смотрел. Он сказал:

– Вот поэтому я и соврал тебе про чемоданы. Расставаться тяжело, тяну время. Идем домой.

И мы пошли домой.

На следующее утро мы встали. Но поскольку мы и так толком не сидели, особых перемен не наступило. Бабушки ругались на кухне по поводу преимущества котлет – на пару или жареных, – пытаясь перещеголять друг друга в интеллигентности. Мама мыла пол, Кирилл вытирал пыль, дед делал вид, что читает газету, а дед Илья метался по квартире и восклицал, что больше не может пребывать в бездействии, и считал, сколько денег мог бы заработать, если бы уже завтра крутил баранку, а не тратил целый день на перелет. Тетя Женя пыталась уговорить меня вернуться с ними завтра в Израиль, она прямо сейчас пойдет в турагентство и купит мне обратный билет. Мама, хоть и прекрасно все это слышала, никак не реагировала.

С мамой была проведена серьезная агитаторская сионистская работа, но еврейские корни родителей моего отца все еще не были найдены, так что разговоры эти были в пользу бедных.

А поскольку мои эмоции больше не были изолированными, я ненавидела всех и вся за все, но в особенности евреев, за то, что все они заставили меня целый год привязываться к месту, в которое я больше никогда не вернусь. Поэтому я спряталась в чулане.

Тенгиз объявился в середине дня. Я тайком выглянула из-за чуланной занавески и увидела, что он так и не побрился. Зато соизволил принести мои чемоданы.

Из чулана я слышала, как он обещал, что поищет какие-то контакты в Израиле и еще что-то в Музее Диаспоры, и сообщил, что сегодня ночью у него полет.

Мама сказала, что она очень благодарна ему за все, и все такое, и как Зое повезло с вожатым, и все с этим бурно согласились.

Вожатым? Он давно перестал быть моим вожатым.

“Давно” – это когда? Месяц назад? Неделю? Три дня? Почему-то мне вспомнилась Маша. Подслушанные педсоветы. И главный психолог всех психологов. “Не стоит так отождествляться друг с другом”, – сказал он и сверкнул молодыми глазами из-под старых очков.