Или дюк?

– Маша – дура. Я вообще его не знала. Я с ним в школе только виделась… Как будто я была воздухом. Он так редко со мной общался…

– Необязательно знать. Мы не всегда знаем то, что помним. И не всегда помним то, что знаем. Память о любви к тебе проносится в душе не образом, а зацепкой, скважиной для ключа, способного отворить ее дверь.

– Маша – дура, – я повторила.

– Маша далеко не дура. Она права: он всегда был у тебя внутри. И до сих пор там. И всегда будет. К сожалению, не всем так повезло, и не у всех зацепки универсальны. Твой папа тебя очень сильно любил. Поверь мне, я знаю. Хоть и не знал его.

От этих слов в скважине моего сердца что-то болезненно заскрипело, а потом в нее ворвался морской воздух.

– Ты понимаешь, – внезапно спросил он, – почему я столько лет не выходил из Деревни?

– Понимаю, – прошептала я. Он же сам говорил. – У тебя было посттравматическое расстройство.

Тенгиз рассмеялся. Почти как тогда, в доме у Фридманов.

– Ну-у-у, – протянул он сквозь смех, – ты даешь. Слушай, а у тебя и впрямь выключилось воображение. Это опасно, я не шучу.

Перестал смеяться и озабоченно на меня посмотрел. А потом:

– Комильфо, у этой вещи совсем другое имя.

– Какое? – с опаской спросила я.

– Я просто ждал проводника.

Проводника?

– Ну да.

Какого такого проводника? Сумасшедший.

– А вот такого. – И он посмотрел на меня. – Ты же проводник, Зоя. Неужели тебе это не известно? Тебе же открыт путь в Асседо. Не слушай психологов. Главное – не смиряться. И ничего никогда не забывать. Даже то, без чего невыносимо жить и страшно хочется забыть. Особенно это. Мы ведь состоим из тех, кто нас сильно любил и кого любили мы, даже если они от нас ушли.

Какое сумасбродство! Какое глупое, нерациональное, незрелое, инфантильное сумасбродство.

– Не важно, сколько тебе лет, не важно, сколько всего ты потеряла. Не смиряйся никогда. Наберись терпения. Жди. Никуда не беги. Будь там, где тебе хорошо. И оно туда придет.