Я поняла, что он рассказывал мне и себе заодно какие-то сказки про чудеса и проводников, чтобы хоть какое-то утешение найти в мире, где утешения не бывает.

Я поняла, что не важно, что я хочу, важно то, что надо. А надо смиряться.

И я поняла, что покуда он со мной, хоть в Одессе, хоть в Иерусалиме, хоть в Китае, покуда он не выпускает меня из виду, он так и не вышел из Деревни и не покинул свою Офру. Это не по-настоящему, это понарошку, это не исправление, не исцеление, не исход, это – хождение по кругу в попытке ухватить за подол тень, чей силуэт давно покоится в земле. Он не может сам уйти. Поэтому и врал про чемоданы.

А это необходимо, просто необходимо – смиряться с действительностью, иначе навеки застрянешь в воображении и повредишься умом. У него тоже было очень богатое воображение.

Он не успел с ней попрощаться и запомнил ее неживой, и это не было моей виной, но стало моей историей.

Так что я поняла, что мне надо делать.

Кто обрек меня на этот путь? Этого я уж точно не знала. Но вполне вероятно, что Антон Заславский.

– Ты ведь тоже уйдешь, – я сказала. – Ты не сможешь больше работать в Деревне, после всего этого. Да ты и не должен. Она свою службу тебе сослужила, и ты вернул ей сполна. Это пройденный этап. Ты закончишь этот год, потому что ты порядочный человек и доводишь дела до конца, а потом уволишься. Так должно быть, и это правильно. А мы с тобой будем прощаться.

Может быть, мы для этого сюда приехали, чтобы попрощаться. Друг с другом, вместо тех, с кем не успели.

Меня как осенило, и отчасти даже полегчало. Все это вдруг обрело какой-то смысл, какую-то цель, логику, словно был у этого всего некий высший замысел, вместо хаотичной череды бессмысленых утрат. И у палящего солнца появился смысл, и у волнореза этого, и даже у рыбаков на нем. Как будто все существовало для того, чтобы мы с ним навеки распрощались, и тогда можно будет дальше жить, хотя бы понимая, для чего. И так сложилось у меня в голове, будто не было другого выхода. Будто только так можно, а не иначе.

Я должна была его отпустить, чтобы он навсегда остался для меня таким, каким я его знала: моим мадрихом. И никогда больше о нем не вспоминать. Иначе я никогда не смирюсь и всю жизнь меня будет преследовать это растреклятое “еслибы”.

– Уходи, – твердо сказала я. – Уходи, я тебя отпускаю. Ты сделал для меня все, что мог, а дальше я справлюсь сама. Не пиши и не звони мне никогда. Лучше так. Я так хочу. Так надо. Иначе ты… иначе я никогда… не повзрослею.

И мне показалось, что я смирилась и тут же моментально повзрослела лет на двадцать.