А он присвистнул, вроде как насмешливо, но мне хотелось думать, что восхищенно, и сказал:

– Ну и ну…

А потом:

– Ты должна знать, что я не хочу уходить.

Будто я не знала. Так я сказала:

– Она всегда была и будет у тебя внутри. Я ничем на нее не похожа. Я на иврите разговариваю с катастрофическим акцентом. У меня прямые волосы как палки, а у Зиты…

– Откуда ты знаешь, какие волосы были у Зиты? – спросил Тенгиз, но взгляд его не был окрашен даже легким изумлением.

– Я не знаю, – я сказала. – Я знаю тебя.

Тут он поднялся и вырос надо мной, бессовестно используя преимущество своего роста. Солнце спряталось за его спиной, а голова терялась в чистом голубом небе. Я больше не видела его лица.

– Да будет так, – раскатисто громыхнул голос. – Прощай, Комильфо. – И прокаркал: – Миквархар.

Два рыбака вздрогнули и резко обернулись.

Волнорез вдруг встал на дыбы, сузился, покрылся листвой и оброс красными плодами. Я сидела на вершине гранатового дерева, а внизу размеренно покачивалось самое синее в мире Черное море.

– Асседо благословенно, – донеслось снизу, – море все сшивает грани. Не лишай себя утешения, оно нужно всем, и взрослым и детям. Когда допишешь, покажешь мне. Обещаешь?

Как я могла обещать?..

– Его зовут Нерве.

– Кого так зовут?

– Воспитанника дюка. Того ребенка, у которого было два отца. Нерве. Нерве из Асседо. Обещай. И ни словом раньше.

– Обещаю!

Я прыгнула с волнореза в море и поплыла туда, куда глядели мои собственные глаза.

И в волнах Черного моря, в родной стихии, в состоянии детства, в последний раз, я точно знала, был открыт мне путь в Асседо.