— Так, так, — подхватил селянин, низко и часто кланяясь, — шо правда, нема еще водки монополёвой, але може речить за мой бимбер.

Тарас перевел:

— Нет, — говорит, — пока водки монопольной, но за свой бимбер — самогон — ручается.

— Запрашам панов войскович на вернисаже. Перша визита ест бесплатна — закончил проситель.

— Приглашает на открытие. Первый визит бесплатно.

— Хорошо, пан. Только сооруди личному составу баню перед визитом. Надо в человеческом облике прийти.

Договорились на завтра. Баня у него на усадьбе есть. В два пополудни будет готова. Ужин в шесть.

«Вернисаж» оказался вполне хорошим. Выпарив накопившийся телесный, да и душевный негатив в просторной бане, перестирав и высушив у печки нательное белье (тут пригодилось трофейное мыло из подбитого танка), воины проследовали через двор к дому.

Внутри было натоплено. В большой главной зале была оборудована стойка с посудой. Из раскрытых дверей в кухню вкусно пахло снедью. Вдоль окон шли лавки и к ним были приставлены длинные, на 6–8 мест столы. За одним, лицом в середину залы сидело три местных мужика. Когда вошли солдаты, посетители почтительно встали. Подскочивший молодой парень, видимо сын хозяина, прошелся полотенцем по лавкам и пригласил панство за табель. За стол. Тут же вышел из кухни хозяин, неся на вытянутых руках блюдо с горой квашеной капусты, от которой валил пар.

— Витам, панове войскове. Скоштуйтэ нашего бигосу с шкваркамы.

И быстро расставил перед ними стаканчики, куда сын сразу налил самогону из большой бутыли.

Федор дал сказать первый тост Ивану Зяблину, как старшему из присутствующих. Тот засмущался, но встал и твердо, без колебаний сказал:

— Что тут думать. За Победу. Будет она, будет у нас всё!

Через час зал был уже полон. Пришли селяне и с этого и с других хуторов. Зал наполнился гулом голосов, стуком посуды. А еще позже хозяин привел маленького, изможденного, неопределенного возраста человечка со скрипкой. Внешность его прямо говорила о семитских корнях.

Один из местных вскочил на ноги, всплеснул руками и почти закричал:

— Ицик! Жиешь?

И обратился к нашим, мешая русскую и польскую речь:

— Это есть сынове нашего башмачника Иосифа. Немци забили цало вродину, всю семью. А он жие! Живой!

— Я его на далнэй стодоле укрывал, в лисе, — вступился хозяин, — як мог.

Паренек, уже было видно, что ему лет 16, не больше, бочком сел на краюшек табуретки и заиграл Полонез Огинского. Федор слышал эту музыку по радио и помнил название. Играл музыкант виртуозно. Всё пережитое им в годы войны вылилось в мелодии, что и так была не веселой. Полонез ведь имел название «Тоска по Родине». А скрипач накладывал на эту мелодию еще и свою, рвущую сердце тоску по своим загубленным родным, по сиротской доле. У собравшихся в шинке слезы наворачивались на глазах. Многие проклинали фашистов, хвалили хозяина за смелость.